Иерусалимский журнал, №5, 2000

Юрий Шарков-Соллертинский

"Долгое мгновение" —Иерусалим, "СКОПУС", 2000

Иерусалимский журнал
Юрию Владимировичу Шаркову-Соллертинскому хорошо жить в этом мире. Его "Долгое мгновение" длится и будет длиться —так оно емко, так интенсивно, так открыто краскам, звукам, всему богатству жизни. И, кажется, неважно, какие конкретные впечатления питают поэзию Ю. Шаркова, —его возлюбленная Россия, с которой поэт никогда не расстается —с ее морозами, пахнущими "свежим бельем" и "робкими замарашками" —веснами, c ее торными и непроторенными дорогами, которые он как солдат, как геолог, как лесник прошел вдоль и поперек, —или Израиль, куда его привела судьба и который он жадно, и восторженно, и болезненно пытается вобрать в себя, освоить. Везде —чудо, "посмотрите, на каждом шагу!"
...Под луной громадно, странно
Обозначились пруды,
Ивы встали из тумана,
Как русалки из воды.

Ель, что из лесу торчала,
Как забытый старый зонт,
Вдруг на цыпочки привстала
И глядит за горизонт...

" Хороши-и-и" —помчалось в дали,
Повторяясь, как стихи.
"Хороши-и" —вдруг закричали
По деревне петухи...

Вот и славно. День был труден.
Новых сил поднаберу,
Заглянув за кромку буден,
Как та елка на бору.

("Полночь")
Поэт постоянно "за кромкой буден", как будто нет их в его повседневном существовании. Влюбленность —вот чувство, которое не покидает Юрия Шаркова, которое присутствует в каждом стихотворении:
Равно люблю и степи опаленность
И хрупкость льдов, и бронзовость полей.
Изо всего, что есть в душе людей,
Мне предками подарена влюбленность.
Чувство, весьма редкостное в наше время.

Не случайно появляется "Баллада о последнем мамонте" с красноречивой концовкой:
Преследует меня виденье,
Лишь за людьми закрою дверь:
Снега, конец оледененья
И древний одинокий зверь.
"Последний могиканин", "древний одинокий зверь" возникает и в стихотворении "Скворец":
Птицы песен своих не меняют.
В них высокий и смысл, и лад.
Но с годами скворцы исчезают
И пустыми скворешни висят.

Вымираем и мы понемногу -
Могикане в неправом бою.
Дайте только допеть, ради Бога,
Нам по-своему песню свою.
Оговорка "в неправом бою" —вовсе не оговорка. Ощущая свою правоту и сомневаясь в ней, люди старшего поколения страдают от необходимости приспособиться к новой реальности, к новым правилам игры в искусстве: "Железа запах и бензина, как зверь лесной, я не люблю...", —пишет Юрий Шарков в стихотворении 1989 года.

Впрочем, у поэта нет нужды приспосабливаться, "бежать за комсомолом", никто не в силах ему помешать "петь по-своему", у него свой мир, обширный, обжитой, даже уютный, если можно говорить об уюте, когда речь идет об отношениях с природой —с камнем, лесом, со зверями и птицами. С ними у Юрия Шаркова отношения близкие и доверительные, ему с ними "домашнее", чем в интерьере, которого почти нет в его лирике.
У холма под грудью белой
Нежно, нежно тень легла...

Стога собрались на лугу.
Неспешно лось бредет по броду.
Луна, присев на берегу,
Забрасывает блики в воду...

...А тени, прячась от жары,
Как овцы, улеглись за камень...

...Как тряпки, мокрые грачи
Уныло стынут на заборе...
Каждая метафора необходима, определяет настроение всего стихотворения, органична в его прозрачной, безыскусной ткани.

Книга Юрия Шаркова необычайно цельная. И в стихах военного времени, почти хроникальных, горестные картины гибели и разрушения просветлены деталями живой, "природной" жизни:
У стежки улеглись бойцы.
В тыл отвели остатки части.
Играл щенок нелепой масти.
В ромашках бегали скворцы.
И какой страшный контраст этой мирной картине в последней строфе стихотворения:
Высоко, на обрубке клена,
Не то живой, не то мертвец —
Тяжелым взрывом пригвожденный,
Как на кресте, повис боец...

("Отступление")
Стихи о войне трагичны, но трагическое восприятие мира не свойственно Юрию Шаркову. Есть стихи элегичные, стихи-расставания, как есть они у любого автора, но поэт приемлет мир, хотя подчас его доверие, даже простодушие бывают обманутыми.

Характерно, что правды он ищет не у людей, а у природы, то прекрасной и гармоничной, а то терпящей бедствие —и нередко по вине людей. Не оттого ли вторая страсть Юрия Владимировича —резьба по дереву, которой посвящены и некоторые страницы его книги. Об этом лучше скажет сам поэт в стихотворении "Слов не нахожу". Название несправедливое —слова он находит:
...Являются из стружечных пелен
Рожденные рукой моей влюбленной,
Испуганный моржонок, грустный слон —
Дитя большое Африки зеленой.

Как знаки бедствия их людям покажу.
В тех бедах мы чудовищно неправы.
Нет, я беру резец не для забавы,
А потому что слов не нахожу.
Сочинение стихов и резьба по дереву —в своих мечтах Юрий Шарков даже ставит два эти занятия рядом:
И все ж я грежу суетной натурой
(И пусть зачтется это мне в грехи):
В музеях —деревянные скульптуры,
В руках у школьников —мои стихи.
Поэзия его —жизнелюбивая, но отнюдь не благостная —в ней и драматизм, и напряженность, и чуткое ощущение времени и современности:
Своим трудам я не судья.
Не мог не заболеть я
Шершавым духом бытия
И горечью столетья.
Страшен век, но сквозь "нахмуренные, непроглядные" годы неминуемо пробивается свет:
"Наш век останется, как шрам,
Который ноет в непогоду".
И в самых драматичных стихах Шаркова присутствуют основные качества его поэзии —мягкий лиризм, искренность, нежность, поиск и обретение гармонии.
Ссутулившись под ветром и дождем,
Толпою тополя, не глядя в небо,
Чего-то ждут, как мы покорно ждем
В очередях за молоком и хлебом.

И если есть у тополей душа,
То им сейчас должно быть так же трудно
Средь клетей зданий думать и дышать,
Где малодушно так и многолюдно.
Без слез. До слез нам стало далеко.
Как арестанты, плакать разучились,
Не потому, что на сердце легко,
А потому, что мы ожесточились.

Листва осенняя и ржава, и красна.
Мы маемся, чем далее, тем лютей.
И забываем в грубом неприюте,
Что в каждой почке спрятана весна.
Не могу не привести стихотворения, занимающего особое место в книге, где не так много стихов посвящены близким поэта, его семье, стихотворение, особое еще и потому, что построено как развернутый образ —принцип, очень мне близкий.
Я отделен стеклом алмазным
От стужи лунного двора.
Я оглушен трудом напрасным
И сокрушением добра.

Но если я к стеклу приближу
Свое горячее лицо —
Я, как живую, мать увижу
В прожженное во льду кольцо.

Она ступает в снежной глади,
Держа меня в своих руках,
В лицо растерянное глядя
И успокаивая страх.

Зачем теперь, в глухую просинь,
Она несет меня, светла?
Не душу ли мою уносит,
Как в жизнь когда-то принесла?
Подлинным испытанием, чреватым потерей внутренней гармонии, обретенной всей прошлой многотрудной жизнью, стало для исконно русского человека и поэта Юрия Шаркова переселение в Израиль:
"Прощаюсь я, еще сильней любя.
В душе неладно и на сердце скверно.
Но никого не предал я, наверно.
Я предаю лишь самого себя..."

("Прощание").
Кто осудит это понятное, знакомое многим чувство, выраженное с искренностью и прямотой? И здесь еще чужой, и там уже не свой... Конечно, огорчаешься, спотыкаясь о "наше —ваше —не наше" или "хочу домой" ("Здесь лишь, как наши, воробьи / И голоса котов в подъездах"). Но постепенно властное "не наше", израильское, покоряет поэта и даже влюбляет в себя, зрение обретает новую остроту, а голос —новую энергию. И восприимчивая душа отзывается на другую боль и другую красоту, "на хаос и лад Иудейской пустыни, и хаос и лад иудейских судеб", отнюдь не предавая себя:
...Соль воды на камнях раскаленных,
Соль волны коростой на губах.
Неужели столько слез соленых,
Столько горя собрано в волнах?..

И чего здесь боле —света ль, горя?
Но такая вышла канитель,
Что горчайшее на свете море
ЯМ-А-МЕЛАХ в ЭРЕЦ-ИСРАЭЛЬ.

("Водопадов влажная прохладность...")
Даже ивритские слова в русских стихах, которые обычно раздражают, здесь уместны. А как поэтична и притягательна такая, например, строфа:
И лишь, когда из-за селений
Взойдет свидетелем луна,
Согнувшись, сядет на ступени
Почтительная тишина.

("Руины Бейт-Шеана")
И вот стихотворение, совершенно меня покорившее своей изобразительной силой. Оно написано в Израиле в 1993 году:
Потряхивая узким задом,
Тащил он непомерный груз
С автомобильной трассой рядом.
Извечная на морде грусть.

Менялось все: потоков ропот,
Пустыни сны и войн обвал,
Дороги царские и тропы,
И даже очертанья скал.

Менялись языки и люди...
Он был таким же, как всегда -
Костистый раб неслышных буден
И незаметного труда.

Казалось, если все дороги
Бурьяном в мире зарастут,
Ослиные седые ноги
Одни по их следам пройдут.

Путей запутанных петлистость,
Времен бездонность и небес.
Ушей огромных бархатистость
И глаз египетский разрез.
И еще —книга Юрия Шаркова изящно проиллюстрирована самим автором.

Елена Аксельрод

Редколлегия "Иерусалимского журнала" сердечно поздравляет Юрия Владимировича Шаркова-Соллертинского с восьмидесятипятилетием и с выходом в свет новой книги стихов!


Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты