Иерусалимский журнал, №11, 2002

Ирина Машинская

О НЕКОТОРЫХ СВОЙСТВАХ ДВОЙНЫХ ЗВЁЗД

Иерусалимский журнал
*       *       *

Ну, хорошо, пускай уже не светит,
ну, как водится,
пускай не светит свидеться.
и то, что вырисовывалось —
съежится,
все съежится, скукожится, не сбудется
— но почему — или мне только кажется?..

И даже если не насытится чудовище,
упиться новым зрелищем готовясь,
а только лишь еще сильней насупится,
из чертовых ноздрей пуская дым —
(вот так? и это — все?)
не сбудется
и не придется мне тебя коснуться

— то отчего, скажи, там что-то светится
и я так ясно слышу шорох моря?
И почему я точно знаю
— нет, не кажется —
как лопнет зло, мазутом растечется,
мы выйдем из волны, как чудо-витязи,
и каждый всех спасет и сам спасется.

21 сентября 2001


ПРИЗНАНИЕ

...Чтоб жизнь благословенную продлить
А. Ахматова
Сказал... в общем, сказал…
и руку положил на стол.
Тщеславие во мне легонько шевельнулось
и затихло.
Под ногами
набережной настил — смотрю: изрядно стерт.
По руку левую
Гудзон катил со всякой дрянью грядки.
Мне предстоял один нелепый труд.
А день стоял такой сентябрьский, редкий.
Ах, как она это умела:
жизнь продлить!
Мы этого не можем, не умеем.
Облокотясь на пластиковый стул,
я отхожу к тылам —
но ненадежен тыл.
Не зная, что сказать, кивну: "Смотри" —
и он послушно смотрит.
К вину ли —
он спешит подлить.

Ищу, не нахожу благоговенья.
Неловкость, жалость —
и прочие недорогие чувства — пожалуйста,
но где ж благоговенье?..
Благоговенья — не было во мне.
А день стоял…
нет, уходил...
нет, уплывал
бездарно, безвозвратно,
волна к волне.


НЕОФИТ

Сердце, полное графита,
Полюбило неофита,
Побелело, возросло,
Выпустило крыло.

Из глубин теперь взмывает,
Из-за леса, из-под дол,
То оно им помавает,
То как парус, надувает,
То слегка приподымает,
Точно девушка подол.


*       *       *

А вот так и любим —
что неважно: а я-то любима?
Сегодня мне б это мешало.
И правда, легко ль кораблю
на встречные волны взбираться?
Я тебя не леплю.
Я тебя никогда не лепила.
Потому-то и знаю: любим.
Отчего же виной
отзываешься, болью такою?
Отчего не помыслю без боли
такой поворот?
Отчего не лицо мне маячит —
до верха застегнутый ворот?

Как будто раскрою —
там дырка от пули люблю.


*       *       *

Ну а теперь — как назовем?
Каким заботливым, нетрудным,
нетребовательным словцом?

Какою лентой обовьем?
Держи покрепче, осторожней —
а мы немного отойдем
и поглядим отсюда, сбоку
(ты слышишь: я сказала "Споку"?)
Тебе подходит быть отцом.

О скромность, ты воображаешь,
что я одна ее леплю.
Я суеверна, ты же знаешь —
в том имени не будет "ю",
если об этом вопрошаешь.

А мы аквариум поставим
и быстрых рыбок заведем.
Утайки юркие, урывки
украсят годы нищеты,
и корм сухой полюбят рыбки:
ни "ю", ни "эль", ни зги, ни зыбки.

В том имени не будет "ты".


ТЫ

А ты и есть — мое к тебе.
Все остальное ведь не так надежно,

изменится, возможно, исказится.
И вот, тебя увидев,
к примеру, через n коротких лет,
"О Господи, — скажу себе, — опять??" —
и все былое.
Ты ж, мой свет,
окажешься такой же,
нет, еще румяней и белее.


ЗАКАТ

Книги болезные,
сны бесполезные,
дети бесслезные,
тучи крылаты.

Тучки железные:
пыльные латы
сброшены в небо —
а где же солдаты?

Июль 2001


9 АПРЕЛЯ 2001

Вдруг потеплело, это мой дэ рэ.
Гляжу — вокруг Ван Гог, а не Доре.
Мой друг забыл, но главное, здоров.
И то — пасхальный пыл, таянье слов.

Растаяло, в моем кафе тепло,
вон ямка на столе от зимних книг.
Ушла зима, сквозь окна утекло,
в окне разводы, я смотрю на них.

Не гоголь-моголь зимний — нет, Ван Гог:
в стекле мазки летят, как лепестки.
Пора отваливать на воздух, на восток,
готов возок, и деготь, и свистки.

Апрель поднимет грязно-серый стяг,
а я увижу нежно-голубой.
Так выйдет засидевшийся в гостях,
тугую дверь закроет за собой.

И я войду в тот воздух глубоко,
и как растает мой последний слог —
вот так растает твой последний снег,
и я расстанусь с собственным легко.


ОТРАЖЕНИЯ

Бежали мышка и полевка.
Сидел рыбак и рыболов.
Была хорошая поклевка,
Но нехороший был улов.
Того, кто в ряске — нужно лаской.
Он знает — но ему горит!
Пускай дурак посвищет леской -
Немногих он уговорит.
Пред ним легонько воду тронет
Жук деликатный плавунец.
А жук второй — под первым тонет,
Вниз головой, глядит, не стонет.
А кто ловец и кто живец —
Немногим ясно, что творится,
Да и творится ль вообще.
Он над ручьем сидит и злится,
День длится, тень его двоится,
И значит, он уже троится,
Как тот двойной шпион, в плаще.


АСТРОФИЗИЧЕСКИЙ РОМАНС

(На мотив Стивена Хокина)

Гори, мой свет, сгорай —
теперь уж без остатка,
узнай, звезда-загадка,
как близок этот край,

как в предпоследний миг —
неслыханная милость,
как все переменилось
у самых губ моих.

О легкий звездный газ,
свеченье длинной кисти —
и стрелка на запястье
почти у самых глаз.

Нас тащит за собой,
раскручиваясь, ворот
в полураскрытый ворот
рубашки голубой.

Изогнутых лучей
последнее мгновенье.
О свет исчезновенья
двоих в груди твоей.

2001



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты