Избранное

Иерусалимская Антология

Марина Меламед

КОРЕНЬ РОДА

В городе Каховка всё началось. Там жили разные люди, и среди них Исай Меламед, дед моего отца. Был он молод и нахален, а на дворе стояла весна - год 1866. Весна как весна - знай себе, распускает почки и пахнет черёмухой.

Неподалёку от местечка расположился цыганский табор. Юбки пёстрые, кибитки пахнут дорогой, горят костры. А ещё цыгане поют - нет, вы послушайте, как они поют!..


Что им евреи, что они евреям? Песня летит, описывая круги, задевая тихое местечко. Не слушает Каховка, у неё своя жизнь, и поди набей каблук на старый башмак, когда у него подмётка убежала ещё в прошлый Пурим, - говорит старый Гирш, сапожник. Ветер доносит жжёную похлёбку, конское ржание и дым. Ой, какие запахи…


Исай стоит на пригорке, вглядываясь в дымное небо. Коня бы… чтоб взлетел, перебирая копытами, да вот коней сроду не держим.

Вчера опять Залман приходил, сват, голову морочил. Ты, говорит, здоровый парень, а где дети? Хорошо бы, конечно, - и дом свой, и сад. Только никто ему не по сердцу, ну что будешь делать. Только ждать.


…Как-то у дороги цыган чинил повозку. Интересно, как это цыгане ломают свои кибитки… Исай подошёл, глянул, - всё как у людей, слетело колесо. Ну-ка, покажи.

Исай - кузнец, руки точные, всё умеют, пять минут - готово! Уходить?..


А там, внизу, табор, или показалось?.. Цыган встал и пошёл прочь. Вдруг оглянулся и махнул рукой - идём. А колокольчики вокруг, и стрижи лихо носятся, куда сами хотят… Вот он - табор.

…Котлы бурчат, дети бегают, - дикое, а всё-таки жильё. У женщин юбки крутятся, шали цветные, мониста, - ходят и звенят. Жёсткие лица, обветренные, смуглые. За деревом, на привязи - кони, настоящие, косят глазом, того гляди, - запоют по-цыгански… Чужая жизнь, одно слово - дорога.

Подошли к костру, сели. Говорить-то как? Они на своём распевно перекликаются, а ты молчи. Языкам не обучены…

Тут молоденькая цыганка, совсем девчонка, протянула кружку с чаем - ему, Исаю. Глаза огромные, тёмные, без улыбки, смотрит в упор. Тонкая рука в браслетах что-то танцует пальцами… Это чай или что?

Цыганское зелье, водкой не пахнет, но мятой, дурманом, зелёные листья плавают в горячей воде. Сейчас он выпьет и превратится… во что он превратится?.. В царя Давида, не иначе. Или в царя Соломона…

Вдруг все загомонили и побежали к дальней кибитке. Исай - тоже. Из кибитки вышел цыган, в зубах трубка, на руках - младенец. Голенький, сморщенный, пяточки крутятся. Родился, видно, прямо сейчас. Ой, что началось! Кричат, смеются, танцуют! А девчонка эта подошла близко, встала рядом, на него и не смотрит.

Мама моя! Душно мне, в прохладную воду нырнуть бы, остудиться… Небо вокруг неё, и стрижи носятся, да что же это! Сжал руки, отошёл в сторону. И так пусто… где она?.. Здесь. Улыбка такая печальная и взгляд в сторону.

Неделю пропадал Исай в таборе. Чинил - кому что. Цыганка эта, Мария, крутилась рядом. Появится - убежит. А как он головой крутить начнёт - у плеча встанет и смотрит. Взять бы на руки - и ходу. К вечеру домой возвращался, ел, спал, молился.

Как молиться?.. Какими словами?..

Прости меня, Господи, люблю я, прости, Отец. Ты видишь - она цыганка, но другой мне не надо. Ты её создал, - дай её мне. И будет дом, и будет сад - пускай только она будет рядом…

…Прошёл месяц, и вдруг табор собрал узлы. Это они быстро - час, другой, вот-вот уедут. Где ты, душа моя?..

Зашёл проститься, цыгане усаживались по кибиткам, детей собирали. Мария подошла и сразу отвернулась.

Смотрит далеко куда-то, а у самой губы дрожат. Осторожно погладил по голове. Только вздохнула. И… что ты делаешь, парень!.. шаг за шагом, постепенно ускоряя шаги… - в сторону, за пригорок.

Взял её лицо в руки, покачал, улыбнулась. И эти губы, полная нижняя и верхняя - потоньше… Семечка прилипла. Как было не поцеловать?..


Вечером они сидели у старого Гирша в каморке, а тот бормотал, пришивая очередную подошву: "Посмотрят мама с папой - где дитё? Нет дитя… Евреи украли. У цыган… Будут бить евреев, а когда их не били? Видел бы царь Давид этот кошмар…"

Мария сидела на полу, на своих юбках, сцепив руки на коленках. Так, что сердце сжималось - не отдам! Резать будут - не отдам. Царь Давид бы понял…


Идут по Каховке цыгане, у каждого за сапогом - нож. Евреи попрятались. Да и поздно уже - звёзды вокруг. Яркие, рассыпались по небосклону. Которая из них - своя?..

Идут в ряд, сапоги пыль разгребают. За ними крадутся тени, проскальзывают между домами. Встали, смотрят в упор.

Тени приблизились, дыханья не слышно. У синагоги пыль крутится. Дальше идут. Тени - за ними.


Вся бандитская Каховка вышла - у кого нож, у кого - обрез. В спину дышат. Кто первый начнёт?.. Руки готовы, ноги перебирают шаги.

Снова цыган остановился, и остальные встали. Вглядывается цыган в лица, как рукой ощупывает. Отец Марии. Покачал головой: "Его здесь нет".

Еврейские улочки свистят цыганским ветром. Шаги - остановка - взгляд, и снова идут. Качаются звёзды. Которая из них - своя?..

До утра ходили цыгане по городу, до самого рассвета. И вот, под зыбким утренним небом, спустились к дороге. Сели на землю, закурили трубки. А те, кто за ними шли, напротив сели, своё закурили.


Украсть цыганку - дело нехитрое, когда ты на коне скачешь, а она мимо идёт. Ухватил поперёк - и на коня.

Поди попробуй - цыганку не удержать, она клетку сломает. Любую, даже если это родной дом…


Вот они вышли, Исай и Мария, за руки держатся. Дорога ушла, прости, отец!

Кинулась на шею старому цыгану, замерли молча. У того слёзы катятся… Исай положил шляпу на землю и высыпал в неё деньги, браслеты, кольца, - выкуп. Друзья собрали.

Глянул на Марию - не передумает?.. Вздрогнул старый цыган, потухли глаза. Протянул руку, сжал плечо крепко, до боли. И подтолкнул Марию: "Иди!"

Прилепишься ты к мужу своему, забудешь вольный цыганский ветер, запах костра, танец под песню в степи.

Забудешь ли?..