Jerusalem Anthologia
Names
Наум Басовский
Публикации в "ИЖ"

В Библиотеке ИЖ вышла книга
Наума Басовского "Полнозвучие" (2000).

#17, 2004
"Избранное" Елены Аксельрод

#14-15, 2003
Новые стихи

#12, 2002
Переложения из Книги Псалмов

#8, 2001
Переложения из Книги Исайи

#7, 2001
По ходу мыслей

О книге Юрия Колкера

#6, 2000
Три аквариума

#4, 2000
Место, где каждодневно живешь

Избранное


Statistic




Jewish TOP 20


ИЗ СТИХОВ 2001-2002


*    *    *
Вспоминается парк – захудалый, старинный,
небольшой городок, утонувший в былом.
Я стою перед пыльной газетной витриной
с пожелтевшей газетой под грязным стеклом.

Рядом скучная клумба, из гипса скульптура,
и по радио маршей бравурный надсад...
Я ищу результаты футбольного тура,
что игрался когда-то полвека назад.

Перед старой газетой стою,
а за нею
разбежались дороги, и все – в забытьё.
В этот миг для меня ничего нет важнее,
чем узнать, как сыграло Динамо  моё,

потому что ещё не утрачена цельность
восприятия мира внутри и вовне,
и футбольные страсти – такая же ценность,
как запруда, и солнце, и Лёлька в окне.

Вот окончится детство,
и взрослою данью
жизнь обложит меня, как и всех остальных,
и заставит дополнить моё мирозданье
рядом скучных подпорок бетонно-стальных.

Что ж, могло и похуже закончиться это –
находился бы в толпах слепых и немых.
Но припомнится парк, и футбол, и газета –
и дыхание снова прервётся на миг...

Сентябрь 2000


ПАМЯТИ РОЛАНА БЫКОВА
Романтика юности в принципе неоспорима,
но катятся будни, рутины своей не тая,
и горестный Гёз, капитан из фантазии Грина,
старается водкой задобрить каток бытия.

Лишь изредка кто-то замолвить пытается слово
за воздух свободы, за воздух, который – ничей;
но, молвив его, скоморох из Андрея Рублёва
тряпичною куклой свисает в руках палачей.

И движешься дальше, надеясь на время и место,
но жизнь коротка, и плывёт над пожарищем чад,
и местный мудрец – дирижёр духового оркестра
с экрана молчит, а глаза его криком кричат…

Март 2001


*    *    *
Вильяму Баткину

Утром гремела гроза: апрель предъявил права.
Иду по привычной тропе в киббуцном земельном наделе.
По левую руку – пшеница, по правую – просто трава,
и обе мне до плеча вымахали за неделю.

Ещё неделя пройдёт, самое большее – две;
будут пшеницу жать, ибо она созрела;
разноцветная желтизна хозяйничать станет в траве,
колючие семена разбрасывая, как стрелы.

Всё происходит быстро в этой жаркой стране,
где час-полтора езды от границы к другой границе,
где рукою подать от мира к террору и даже к войне,
где можно в одночасье стать богатым и разориться.

На фоне потока машин я почти что стою –
виртуальных коней судьбы не дёргаю, не стегаю,
вновь и вновь озираю всю дорогу свою,
предназначенье своё медленно постигаю.

Не от хорошей жизни эта статичность моя,
не для каких-то целей и точно уж не для вида.
Но, может быть, оттого что не тороплю бытия,
мне чуть более различим голос царя Давида…

Апрель 2001


*    *    *
Зинаиде Палвановой

Обустроен в быту, никакой ностальгией не болен,
разве только отчётливей вижу пробелы в судьбе…
Незнакомые птицы кружатся над скошенным полем,
и от птичьего крика становится не по себе.

В их рутинном круженье я собственный жребий приемлю,
не впадая в печаль по отдельным пробельным кускам:
незнакомые птицы садятся на тёплую землю,
ищут зёрна в стерне – и взмывают опять к облакам.

Десять лет – не пустяк, и былое почти не тревожит,
эти птицы со мной, а пожарище спит под золой,
и смятенью души только тот посочувствовать может,
кто три четверти жизни кружил над холодной землёй.

Май 2001


*    *    *
Я поселился в городе, которого нет.
Арье Ротман

Здесь просторны проспекты, высоки и светлы дома;
на улицах немноголюдно, жизнь ясна и пряма,
и по ночам неяркий, успокоительный свет –
я проживаю в городе, которого нет.

Здесь транспорта очень мало – разве что для калек:
зачем торопиться людям, для которых что день, что век?
А в небе почти ежегодно происходит парад планет –
я проживаю в городе, которого нет.

Здесь редко имеешь дело с полицией и судом,
ибо библиотека – главный в каждом районе дом,
а мэром на третий срок избран мой друг-поэт, –
я проживаю в городе, которого нет.

Здесь бывает холодно летом и жарко зимой,
а дороги все непременно ведут домой;
дом существует в реальности, город – наоборот:
он появился со мной и со мной умрёт.

И когда разойдутся люди с его похорон,
все строения рухнут, вздыбится чёрный гудрон,
библиотеки города скроются под огнём,
и больше никто никогда не поселится в нём!..

Июль 2001


*    *    *
Я позабыл, где в Киеве Подол…
Вадим Гройсман

Я позабыл, где в Киеве Подол;
хотел опять услышать и вглядеться,
попробовал открыть окошко в детство,
но жаркий ветер из него подул.

Я позабыл, где Раменки в Москве –
там был мой дом, и кров, и стол, и ложе;
всё снова есть, но с прошлым так несхоже,
что не живёт совместно в голове.

Я позабыл, где в Питере Нева,
Литейный мост и светотень проспекта.
Не раз, не дважды это мной воспето,
а нынче оратория нема.

Я позабыл, где в Таллинне собор
с пленительным названьем Олевисте, –
мне Храм иной дарит иные вести,
и к Богу путь сменился сам собой.

Я звал своими эти города,
но гасло эхо, “ты чужой!” крича мне.
Я помню всё, до трещинки на камне –
и всё забыл. Как видно, навсегда.

Август 2001


*    *    *
В.

Юпитеры направлены на нас.
Так странно всё, как будто это снится.
Помреж молчит, листая про запас
рабочего сценария страницы.
Хлопушки стук разносится окрест,
дробится эхо аэровокзала,
приказ “Мотор!”, и камеры наезд,
и вся массовка дружно побежала.
Какого действа строится зачин –
трагедии? Любовного романа?
Толпа бежит. А мы-то здесь зачем?
Неужто нам другого места мало?
Но смотрит хищно объектива глаз,
он крупным планом выбрал наши лица,
юпитеры направлены на нас,
и мы должны на что-нибудь решиться.
В динамиках стремительный мотив,
толпа бежит, сливаясь воедино,
а мы стоим, друг друга обхватив,
и этим портим, кажется, картину.
Массовка вновь показывает прыть,
и все играют, а игра без правил,
но режиссёр забыл нам объяснить,
какие роли он для нас оставил…

Август 2001


*    *    *
Монотонность существования венчается раздраженьем,
в конце концов ломающим благополучный фасад.
Мы едем все по дороге с односторонним движеньем,
где нет никакой возможности в пути повернуть назад.

Можно из любопытства пришпорить автолошадку
и совершить рискованный головоломный обгон,
а можно, слушая музыку, ехать ни валко ни шатко
и наблюдать пейзажи, бегущие с двух сторон.

Можно, не снизив скорости, купить еду в ресторане,
можно включить автоматику и за рулём поспать.
Можно прижаться к обочине и выключить зажиганье –
только мотор одноразовый нельзя завести опять.

А мы продолжаем ехать мимо вёрст полосатых
(в наши дни это просто нумерованные столбы),
и не думаем о проломленных, изуродованных фасадах,
а разве что о загадках призвания и судьбы.

Апрель 2002


*    *    *
Конец апреля. Скошена пшеница.
Земля молчит, могущество тая.
Дописана ещё одна страница
в разноголосой книге бытия.

А где-то по соседству гибнут люди,
и счёт потерям не закрыт пока.
Как раз момент задуматься о сути,
чтоб новый лист начать не с пустяка.

И мы запишем, правде не переча
и не впадая в горловой надсад:
"В Европе снова зачадили печи,
погашенные много лет назад".

Апрель 2002


*    *    *
Нищий во фраке с большой хризантемой в петлице
этой весною уже не впервые мне снится.
Нищий во фраке сидит у меня на диване;
этому сну не умею найти толкованье.

Нищий во фраке, с манишкой, промокшей от пота...
Жить подаяньем – нелёгкая это работа.
У перекрёстка, где сходятся две магистрали,
нищих немного таких, чтоб на скрипке играли.

Может быть, даже он вовсе единственный в мире,
но почему-то в моей проживает квартире.
Просто сидит, не мешает и не объедает,
только квартиру заведомо не покидает.

Я намекаю, а он всё никак не съезжает,
чем временами изрядно меня раздражает.
В дом не пускать или попросту выставить, что ли?
Но ведь в квартире повсюду следы канифоли...

Май 2002


*    *    *
Порой глухие слышат слово Божье,
порой незрячим истина видна,
а большинству обыденность дана,
где в каждом повороте – раздорожье.

Остановись. Обдумай понемногу
нещедрые намёки бытия
и постарайся опознать дорогу,
которая единственно твоя.

Иди по ней, как велено судьбою;
пусть люди посмеются над тобою
и назовут глухим или слепым.

Не мельтеши с ненужным отрицаньем:
твой путь во тьме проявится мерцаньем,
как знаком Одобрения скупым.

Июль 2002


МОТИВ МАРКА ШАГАЛА
Красавица-жена зовёт в опочивальню,
а добрый друг – к себе, к столу и возлиянью,
а ты – из дома вон и на пороге сел.
Опять оно пришло, мгновение больное,
когда велит Господь отринуть всё земное,
не думать о вине и о слиянье тел.

Опять нужны Его высокие подсказки;
уже готов эскиз, уже растёрты краски,
уже раздут огонь и плавится песок.
Так обстоят дела, когда мы правду ищем, –
ты был ещё вчера сравним с последним нищим,
а нынче Бог с тобой и жребий твой высок.

Прислушайся к себе, доверься вдохновенью;
ты равно был готов к полёту и к паденью,
потратив столько лет на тайны ремесла.
Доверься сам себе, и этими руками
ты витражи создашь в простом и строгом храме,
в которых льётся свет из глубины стекла.

Август 2002


*    *    *
Глаз видит всё не так, как фотоаппарат:
пристрастный объектив свой выбор производит,
а где бесцельно наш проскальзывает взгляд,
нет рамок, есть простор и что-то происходит.

Вот снимок хорошо запечатлел деталь –
проём окна, лицо, пригашенное шторой, –
а взгляду виден дом, чердак, и неба даль,
и улицы фрагмент, и роща, за которой...

Да что там говорить! Снимай издалека,
чтоб панораму взять, – а всё равно границы,
и так же в никуда стремятся облака,
и так же в никуда перелетают птицы.

И только иногда, не чаще раза в год,
ты видишь серый холм, убогую осину –
и взгляд легко с листа уходит в небосвод, –
но так построить кадр лишь мастеру под силу.

Август 2002


*    *    *
В Европе уютно, спокойно и сытно,
зелёные рощи и красные крыши,
и дыма заводов почти что не видно,
и спать отправляешься, музыку слыша
в соседнем соборе – раскаты органа
и пение скрипки, альта и гобоя, –
а утром опять просыпаешься рано,
и небо прозрачное и голубое,
и вантовый мост над прозрачной рекою
своим отражением скромно гордится,
и дальнее поле застыло в покое,
как жёлтого цвета в тетради страница,
и парк, что с рассвета под дождиком вымок,
за шиворот каплет – пустился в проказы!
А врач в кабинете всё смотрит на снимок
и, плечи сводя, говорит: – Метастазы...

Сентябрь 2002


ЖИЗНЬ
Родилась в местечке, юности не знала –
с десяти на младших шила да стирала
и, в шестнадцать молча вставши под хупою,
в двадцать лет осталась навсегда вдовою.

Поднимала дочек – отдыха не знала,
в тридцать поседела и сутулой стала.
Отдала их замуж в неплохие руки;
в сорок лет, как должно, появились внуки.

Их одна растила под киргизским небом:
дочки, слава Богу, хоть снабжали хлебом;
зять один воюет, и другой не близко –
всё же, слава Богу, с правом переписки.

А ещё ведь были сёстры и подруги –
судьбы, что вращались в том же самом круге, –
и они, доверясь непонятной силе,
у неё нередко помощи просили.

В семьдесят устала; кончилось горенье,
как-то постепенно потеряла зренье
и, бродя на ощупь, напряжённо хмурясь,
Готеню, – шептала, – гоб аф мир рахмунес… *

…Вот почти полвека нет её на свете,
правнуки – и те уж далеко не дети,
и не то что помнить – и не знают даже,
ибо мы всего лишь кольца вечной пряжи…

Сентябрь 2002
______________________________
* – Боже, пожалей меня… (идиш)


*    *    *
Это море с барашками гнева,
этот берег с позёмкой песка…
хоть направо иди, хоть налево,
всё такая же в горле тоска.

Не спасают ни деньги, ни слава,
Ни высокий на поприще чин.
Хоть налево иди, хоть направо,
всё равно ты на свете один.

Как избегнуть назойливой боли?
Как избыть непогоду души?
Нет ответа – лишь посвист разбойный:
это ветер в шуршащей тиши.

И бормочет о том неустанно,
к башмакам набегая, волна,
что иным открывается тайна,
а тебе не открылась она…

Сентябрь 2002


*    *    *
У самого дома качнулась под ветром берёза,
и скрипнула мягко, и скрипом откликнулась дверь.
Далёкий протяжный печальный гудок паровоза –
и вновь тишина, и до ночи ни звука теперь.

И вовсе неважно, родятся стихи или проза:
душевным сомненьям ты ищешь неспешный ответ,
когда камертонно протяжный гудок паровоза
звучит и звучит, а состава давно уже нет.

Явление ритма – оно наподобье наркоза,
в нём шорох степи и дыхание тёплых морей.
Далёкий протяжный печальный гудок паровоза –
вот всё, что осталось от родины горькой моей.

Давно ни берёзы, ни дома у кромки откоса;
укромная память, над рельсами вновь не кружись!
Звучит камертонно прощальный гудок паровоза –
пространство и время и вся отзвучавшая жизнь...

Октябрь 2002


© Наум Басовский.