Иерусалимский журнал, №7, 2001

Наум Басовский

ПО ХОДУ МЫСЛЕЙ...

Иерусалимский журнал
Поэтические переложения библейских текстов существуют в русской поэзии практически столько же времени, сколько существует сама письменная русская поэзия. По крайности, известно, что утверждение в ней силлабо-тонической стихотворной системы берёт начало с дискуссии Тредиаковского, Сумарокова и Ломоносова по поводу поэтического переложения 143-го псалма. И столько же времени не утихают споры о том, как перелагать священные тексты, кто имеет право заниматься такими переложениями и - прежде всего - нужно ли вообще это делать.

На стороне противников переложений очень серьёзный аргумент: Библия есть Слово Божье, обращённое к людям; в нём имеет значение каждое слово и каждый знак, а любое авторское переложение страдает как купюрами, так и добавлениями от себя, не говоря уж об индивидуальных толкованиях сложных мест. Ещё в Вавилонском Талмуде Рабби Иегуда говорит: "Тот, кто переводит стих дословно, - лжёт; тот, кто добавляет, - кощунствует". То есть нужно, мол, читать Библию и её комментаторов-мудрецов; этого достаточно.

Но ведь даже не все люди, хорошо владеющие ивритом, могут поручиться, что понимают в библейских текстах всё. Не зря же существуют толковые словари танахического иврита. Что тогда говорить о тех, кто знает иврит недостаточно или вовсе его не знает? К тому же, человек, не читающий на иврите, не может оценить звучание текстов Библии: никакой самый точный перевод по определению не даёт такой возможности. А ведь звук - один из самых важных факторов, когда мы говорим о поэзии.

Мне представляется, что именно этими соображениями объясняются многочисленные и непрекращающиеся попытки стихотворных переложений текстов ТАНАХа. Известно, например, что Анна Ахматова и Иосиф Бродский очень серьёзно обсуждали идею переложения стихами всего корпуса текстов Библии и обдумывали, кого из поэтов их круга привлечь к осуществлению этого проекта . Конечно, даже самый великолепный русский стих не сможет передать адекватно звуковую палитру ивритского первоисточника. Но ритмика поэтического произведения, рифменные его переклички способны вызвать у читателя и слушателя эмоциональное состояние, подобное тому, которое возникает у читателя и слушателя, знающего иврит. Тут уж дело за мастерством, опытом и вкусом исполнителя… (Впрочем, надеюсь, что в недалеком будущем редакция "ИЖ" позволит и мне, и другим авторам высказаться по затронутым проблемам более развёрнуто.)

Коэлет, или Экклезиаст (Екклесиаст) - один из самых известных и часто цитируемых текстов Библии, - настолько часто цитируемых, что не всегда люди, употребляющие афоризмы из него, знают об их библейском происхождении. Попытки перелагать Коэлет регулярным стихом делались многократно. Назову только последние по времени публикации: Михаила Короля (эстонский двуязычный журнал "Радуга", № 6, 1988) и Германа Плисецкого ("Литературная газета", 1990); укажу также на свою работу, опубликованную в журнале "22" (№ 109, 1998) и напечатанную затем в качестве приложения к газете "Новости недели".

В этом номере "ИЖ" вниманию читателя предлагается новое переложение Коэлета, выполненное Дмитрием Гольдштейном. В отличие от трёх вышеназванных авторов, занимающихся поэзией профессионально, сам Дмитрий стихов, насколько мне известно, не пишет. Можно предположить, что его на этот труд подвигло сильнейшее эмоциональное впечатление от знакомства с первоисточником: опираюсь в своём предположении на собственный опыт пятнадцатилетней давности.

Не всё в переложении удалось автору; всё-таки для такого дела требуется, мне кажется, кроме сильного желания и душевного подъёма, ещё и определённая тренированность поэтической мускулатуры (я воспользовался термином Давида Самойлова). Достаточно много недотянутых строк и строф, не всё благополучно и с лексикой.

Например, выражение "Всё суета и ловля ветра" знакомо даже тем, кто никогда не читал Экклезиаста. Оно уже как бы "вошло" в собственно русский язык. Дмитрий вместо слова "ловля" несколько раз пишет: ловленье. Не уверен, что это оправданно.

Главная же моя претензия к тексту Д. Гольдштейна (как и к упомянутым выше текстам М. Короля и Г. Плисецкого) - это ритмическое однообразие. Коэлет - очень многоплановое и очень контрастное произведение с яркой образностью и разнообразием внутренних сюжетов. Перелагать всё богатство его красок одним-единственным стихотворным размером, пятистопным ямбом - значит сильно обеднить его эмоциональную, да и содержательную структуру.

Тем не менее, я рекомендовал напечатать работу Д. Гольдштейна. Ход моих мыслей таков. Во-первых, у Дмитрия действительно есть очень удачные строфы, в которых хорошо понятая мысль первоисточника выражена в чёткой поэтической форме. А во-вторых, опыт автора, мне кажется, интересен тем, что показывает один из путей реального процесса вхождения русскоязычных литераторов в сокровищницу многовековой еврейской культуры. Чем глубже и разнообразнее будет такое вхождение, тем больше вероятность появления собственных произведений, достойных этой сокровищницы.


Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты