Иерусалимская Антология
Иерусалимский журнал №41, 2012

Виктория Райхер

БУКЕТ НЕВЕСТЫ

С давней любовью, Танечке и Сереже

1

‎– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка с колокольчиком стоит…

Ленка зевает. У нее клонится голова и глаза закрыты, но она все еще не спит. Лиля вяжет, спицы не слушаются и выскальзывают из рук. Уже совсем темно.

‎‎– Козочка поедет на рынок, привезет тебе орехи, орехи и изюм…

‎‎– Зюу-у-ум… ‎– ‎отзывается Ленка, открывая глаза. – Зю-у-ум…

‎‎– Спи, Леночка, спи, ‎– ‎Лиля гладит влажный Ленкин лоб. Ленка часто и сильно потеет, ночью приходится переодевать. А спит она плохо, чуть ее тронешь – просыпается и скандалит. Попробуй переодень незаметно во сне такую большую девочку.

‎‎– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка несет тебе халвы…

‎‎– …вы-ы-ы, ‎– ‎подвывает Ленка.

‎Это она поёт. Когда Ленка поёт слишком громко, в стенку стучат соседи. Люди с хорошим слухом, они как будто ждут, пока Ленка закричит или просто что-нибудь громко скажет, и сразу приходят противными голосами: «А не отдать ли вам девочку в интернат?» Спасибо за «девочку». В первый раз пришли с фразой «кто вам разрешил держать дома опасного инвалида». Лиля тогда вызвала милицию, сразу. Чтобы милиция разбиралась, кто тут опасный инвалид.

‎‎– Беленькая козочка принесет тебе орехи, орехи и изюм…

‎‎– Зю-у-у-ум…

‎Ни под какую другую песню Ленка не соглашается засыпать. Она и под эту плохо засыпает, врач велел поить ее успокоительным на ночь, но Лиля не поит: еще чего, ребенку успокоительное давать. Ничего, помычит немножко и заснет. Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, эту песенку Лиле бабушка пела на ночь. Бабушка пела ее на идише, там были какие-то рифмы, но Лиля не знает идиша и плохо помнит песню. Её козочка просто ходит на базар и приносит оттуда все, что приходит в голову. Когда Ленка только родилась, бабушка была еще жива. Она пела маленькой Ленке про беленькую козочку. Сначала Лиля злилась – зачем ребенку песня на незнакомом языке? Потом привыкла. А потом и бабушка умерла.

‎‎– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, она пойдет на рынок и принесет тебе вареников…

‎‎– Вввыыы… ‎– ‎подпевает Ленка. Она уже почти спит. Лиля откладывает спицы.

‎‎– Козочка пойдет на рынок, она принесет тебе сладкий сон…

‎За стеной раздаются негромкие женские стоны: соседи спать легли. Сын у них учится за границей, дочь замужем, никто им не мешает. Женский стон становится громче и выше. Лиля отходит от Ленки и начинает стелить свой диван. Ленке соседские стоны совсем не мешают, она от них ни разу не просыпалась. Соседка стонет очень ритмично, а Ленка любит ритмичные звуки. Например, ей нравится бить кулаком по столу.

‎‎– Под кроваткой Янкеле, ‎– ‎шепчет Лиля сама себе, раздеваясь, ‎– ‎беленькая козочка… Она пойдет на базар и принесет тебе орехов… орехов и халвы…


*   *   *

На набережной дул сильный ветер, и у какой-то невесты сорвало длиннющую фату и унесло на воду. Соня её пожалела: бедная невеста, сколько времени, наверное, выбирала. У самой Сони не было никакой фаты. Она была в белой блузке и синей юбке, юбку мама перешила ей из своей еще для выпускного. «Ну точно на экзамен», ‎– ‎восхитился Санька, когда увидел, как она оделась. Схватил на руки и потащил вниз с четвертого этажа. Тащил и напевал: «На экзамен, на экзамен».

‎– Поставь меня, вот же псих! – отбивалась Соня.

‎От смеха у нее не получалось четко выговаривать слова.

‎‎– Что-что? – возмущался Санька. – Оставь меня для всех? Для кого это «для всех»? Смотри, до ЗАГСа понесу, если вырываться не перестанешь!

‎‎– Надорвешься, ‎– ‎смеялась Соня, ‎– ‎ЗАГС далеко!

‎‎– Да чего там далекого, ‎– ‎отмахивался Санька, ‎– ‎я тебе сейчас под ближайшим кустом устрою… ЗАГС…

Они остановились перед выходом из подъезда и стали целоваться – до тех пор пока в подъезд не вошла соседка, тетя Наташа. Увидела Соню в белой кофточке, Саньку в белой рубашке, расплылась с умилением:

‎‎– Ой, Сонечка! Расписываться идете?

‎‎– Идем, ‎– ‎веско согласился Санька.

‎Поправил волосы и застегнул Соне верхнюю пуговицу на блузке.

‎‎– А что же ты, деточка, без цветочков? – присмотрелась тетя Наташа. ‎– ‎Нехорошо без цветочков, Сонечка, примета плохая!

‎Соня на секунду растерялась. Они с Санькой как-то не подумали про цветы.

‎– Мы не верим в приметы, мы математики! – сообщил Санька, снова взвалил Соню на руки и строго обратился к ней: – А ты не вырывайся. Слышишь, что говорят – примета плохая!

‎‎– Я не верю в приметы! – у Сони уже слезы текли от смеха. – Я математик!

‎‎– Разве бывают женщины-математики? ‎– ‎удивился Санька. Они с Соней учились на одном факультете. – Никогда не встречал…

Когда они, наконец, вышли из подъезда, надо было уже бежать. К счастью, автобус подошел почти сразу. В автобусе было только одно свободное место, и на него уселся Саня, пристроив Соню к себе на колени.

‎‎– Санька, ‎– ‎ Сонина щека стала теплой от солнца, бьющего в окно, ‎– ‎Сань, я цветочков хочу…

‎‎– Нарвем, ‎– ‎пообещал Санька, посылая обаятельную улыбку тонкогубой старушке, с неодобрением глядящей на голые Сонины ноги. – В лес поедем и нарвем. Ландышей. Хочешь ландышей?

‎‎– Да нет же, Сань! – Соня тормошила его за воротник, оттягивая от переглядывания со старушкой. – Какие ландыши в июле? Я букет хочу! Букет невесты!

‎‎– Нарвем букетов невесты, ‎– ‎легко согласился Саня. – Только увидим клумбу с букетами невесты ‎– ‎ и сразу же нарвем.

‎Он спрыгнул с автобусных ступенек, подхватил Соню. Донес до ЗАГСа и только там опустил на землю.

‎‎– Ненормальный, ‎– ‎бормотала Соня, отряхивая юбку. В автобусе к синей ткани прилип какой-то белый пух. – Сань, я вся грязная, смотри!

‎‎– Дома мы тебя разденем, – пообещал Санька. – И помоем. Будешь чистая.

‎И вдруг на них обрушился вопль.

‎‎– Рубинштейн! Рубинштейн!

‎По шоссе, не разбирая дороги, к Саньке мчался, раскинув руки, какой-то парень. Мчался, радостно голося и подпрыгивая на ходу.

‎‎– Рубинштейн, Сашка! Я еду мимо, смотрю – и правда ты! Ты сегодня что, тоже женишься, да?

‎‎– Женюсь, ‎– ‎подтвердил Санька, пожимая парню руку. – А почему «тоже»? Я вроде в первый раз женюсь.

‎‎– Так и я! – просиял парень, продолжая подпрыгивать. – У меня невеста знаешь какая? Мы с ней расписались с утра!

‎‎– Поздравляю, ‎– ‎сказала Соня.

‎Парень всем корпусом обернулся к ней.

‎‎– Здравствуйте, вы меня извините, пожалуйста, что я так набросился, я просто его давно не видел и очень обрадовался. Надо же, думаю, Рубинштейн тоже женится, во дела. Я и не знал.

‎‎– Такие новости надо знать, ‎– ‎Санька подмигнул Соне. – Мы уже сто лет собирались.

‎Жениться они решили три месяца назад. Санька сказал: «Сонь, а чего это мы с тобой до сих пор не женаты?», и Соня тоже удивилась – правда, чего? Пошли в тот же день, подали заявление, назначили регистрацию. Потом, в автобусе, вспомнили, что Санька забыл родителям сообщить.

‎‎– Подождите! – еще раз подпрыгнул парень. – Подождите секундочку, я сейчас!

‎Он убежал так же стремительно, как появился.

‎‎– Сань, это кто?

‎Саньку вечно находили какие-то люди и сообщали, что он их лучший друг.

‎‎– Так это же Андрюха Вишневецкий! Ты не помнишь? Мы с ним статью писали в прошлом году, он у нас дома как-то был.

У них «дома», в съемной комнате размером с книжный шкаф, успело перебывать столько народу, что Соне было трудно запомнить всех. Но она старалась.

‎‎– Андрюха, ‎– ‎повторила она. – Вишневецкий. Я поняла.

‎Парень тем временем появился снова. В руке он держал роскошный белый букет.

‎‎– Вот! – Андрей поклонился, вручая Соне цветы. – Это вам. Поздравляю! И тебя, Сашка, ты молодец! Живи сто лет!

‎И Андрей Вишневецкий исчез, испарился, оставив после себя только шелково-белый букет в руках у Сони.

‎Букет показался Соне какой-то редкой игрушкой. Кроме живых цветов и шелковых листьев, в букете были жемчужинки, бусинки и, кажется, даже маленький колокольчик. Соня таких букетов не видела никогда.

‎‎– Санька… ‎– ‎она рассматривала букет. – Санька, это что???

‎‎– Букет невесты, ‎– ‎Саня небрежно махнул вслед Андрею, одновременно прощаясь с ним и объясняя происхождение букета. – Ты же просила? Ну вот. Владей. И пошли уже, пожалуйста, жениться, а то там все переженятся раньше нас.

‎‎– Санька, где он достал такое чудо?

‎‎– Кого? Невесту? Ну, добыл себе где-то среди знакомых, должны же и остальные на ком-то жениться, если ты уже занята…

Белая блузка окончательно порвалась через четыре года, когда бережливая Соня в пятый раз перешивала кружевной воротничок. Синяя юбка куда-то делась, на свидетельство о браке Санька в день пятилетия свадьбы умудрился поставить винное пятно. А белый букет, с засушенными цветами и чуть пожелтевшим шелком, Соня хранила в папиросной бумаге в платяном шкафу. И через пятнадцать лет, отмахиваясь от Санькиных насмешек, упаковала в их небольшой багаж и привезла с собой в Израиль.


‎*   *   *‎

‎– Сонюша, я чуть не забыл, ‎– ‎в одной руке Саня держал бутерброд, а другой застегивал пуговицы на рубашке. – В пятницу у нас будут гости. Машка Сурикова привезет подругу, какую-то Лилю из Москвы.

‎‎– Надолго? – Соня только что вышла из душа и теперь причесывалась перед зеркалом, глядя на отражение мужа рядом с собой.

‎‎– Дня на два. Машка говорит, у этой Лили дочка больная, инвалид, из-за нее Лиля лет тридцать никуда не выезжала. И теперь Машка вытащила ее развеяться ненадолго. Они в выходные хотят по северу погулять.

‎‎– Ладно, ‎– ‎кивнула Соня, ‎– ‎погуляем. А на ночь я им в маленькой комнате постелю, в большой лягут дети.

‎‎– Они приедут? – обрадовался Саня. – Витька вроде говорил, на этой неделе не выйдет.

‎‎– Да? А я забыла. Ну, значит, на следующей. Будут Ханиталь в море купать.

‎Саня хмыкнул.

‎‎– Слыхали уже, как Ханиталь купается в море. Вся Хайфа слыхала.

‎Соня смахнула хлебные крошки с воротника его рубашки.

‎‎– Не надо, Сань, она боится. Она еще маленькая. Не все рождаются с жабрами, как ты.

‎‎– У меня нет жабр, ‎– ‎возразил Саня. – Я просто умею побороть свои страхи.

‎Саня откусил от бутерброда, оставил его на краю раковины и спустился вниз, на кухню. Соня подхватила бутерброд, тоже откусила от него и спустилась следом.

‎‎– Нет у тебя никаких страхов. И не было никогда.


*   *   *

Лиля долго не решалась ехать. Ее уговаривали все – и соседка, согласная за небольшие деньги неделю пожить вместе с Ленкой, и подруга Машка, уехавшая десять лет назад и все эти годы славшая фотографии: вот, Лиля, Мертвое море, а вот – Стена плача в Иерусалиме, а вот Средиземное море и Тель-Авив, а вот Эйлат, там кораллы ‎– ‎приезжай ты хоть в декабре, упрямая Вишневецкая, искупаемся в море, ты когда-нибудь купалась в море в декабре? А в марте?

‎Лиля не купалась. Она и летом-то купалась в море последний раз лет семь назад. Ленке тогда выделили от какой-то благотворительной организации путевку в спецсанаторий, и Лиля поехала с ней.

‎Море Ленке нравилось. Она садилась у кромки воды, в шипящую белую пену, и брызгала водой себе на колени. Лиля лежала рядом ‎– ‎читала книги, чистила фрукты, перебирала ракушки. Иногда уходила поплавать. Плавала она хорошо, могла далеко заплыть, но не заплывала: боялась не услышать, если Ленка начнет кричать. Хотя Ленка никогда не кричала на море. Она вообще становилась гораздо спокойнее возле воды, настолько, что Лиля даже думала – бросить все к черту, уехать жить в этот маленький город, найти какую-нибудь работу, пусть Ленка купается с мая по октябрь. Но останавливала зима. В Москве у Лили были подруги, было кого, если что, попросить присмотреть за Ленкой, в Москве был Андрей. Была устойчивая работа, с которой вряд ли уволят, Лиля там тридцать лет. В Москве квартира – маленькая, но своя. Куда тут уедешь.

Они с Андреем в первые годы, до рождения Ленки, много путешествовали. Ходили на байдарках, спали в спальниках под елками, занимались любовью между скал. Потом дозанимались. Андрей сказал как-то в сердцах, незадолго до ухода – лучше бы у нас просто не было детей. Лиля не хотела бы жить без Ленки, но самой Ленке жилось слишком нелегко. Из-за этого Лиля временами чувствовала себя виноватой ‎– ‎получалось, она как бы заставляет Ленку быть.

Андрей ревновал: ‎«‎Чего ты с ней возишься без конца?». Лиля пыталась что-то ему объяснять, он не понимал, они ругались. Потом мирились, но Лиля продолжала проводить все время с Ленкой, Андрей опять закипал, и все начиналось сначала. Он любил Лилю, и Лиля любила его, но семья у них вышла неудачная, не такая, как надо. И все из-за букета. Нельзя было отдавать тот букет.

‎Андрей тогда увидел кого-то возле ЗАГСА, не того, где они только что расписались, другого, по пути. Остановил машину, выскочил чуть ли не на ходу, убежал куда-то, а потом вдруг прибежал обратно и потребовал:

‎‎– Лилька, дай цветы!

‎Лиля дала. Андрей умчался вместе с букетом, а через две минуты вернулся уже без него.

‎‎– Лилечка, ты не представляешь, кого я встретил! Сашку Рубинштейна, нашу институтскую звезду! Он абсолютный гений, мы с ним как-то статью писали – он все сечет, совершенно все! И тоже сегодня женится. Только у него невеста совсем невзрачная, не то что ты.

‎Андрей с удовольствием оглядел Лилину фигуру в красивом платье, которое Лиля вдвоем с подругой-портнихой сшили из дефицитного шелка, купленного по знакомству в магазине «Новый дом».

‎‎– Ты у меня красавица. А у Сашки невеста – вылитая птичка. Воробей. Тоже, кажется, с нашего факультета, только помладше. Лохматая, в юбочке синей, чуть ли не в школьной форме. И без цветов. Я сразу понял – надо им букет подарить! Гений женится на коллеге, и даже без букета. Нехорошо.

‎Букет для Лили сделала бабушка. Бабушка все умела – и вязать, и вышивать, и шелковые цветы крутить, и букеты делать. Она тогда уже не выходила из дома и почти не вставала. Но сумела расшить свадебное Лилино платье цветами по шелковому подолу, и цветы для букета накрутила из того же дорогущего шелка. А живых цветов Андрей нарвал ночью с клумбы республиканской библиотеки. Он ходил «на дело» уже под утро, расчетливо одевшись в черный свитер, а Лиля с подругой-портнихой дошивали в бабушкиной комнате платье и обмирали от страха. Андрей вернулся счастливый и возбужденный, с охапкой белых остро пахнущих цветов. Бабушке сказали с утра, что цветы удалось купить на рынке, за пять минут до закрытия, потому недорого. Она вплела живые бутоны к шелковым лепесткам, добавила бусин и ленточек из своего запаса – и букет был готов. Ни у кого на свете не было такого букета.

‎А теперь и у Лили не было. Букет был у незнакомой невесты гения Саши Рубинштейна, которая выходила замуж в школьной форме.

‎‎– Андрюша, милый… Но я… Но эти люди…

Ни в коем случае нельзя было расплакаться. Слезы на свадьбе – очень плохая примета. Даже хуже, чем потерять букет.

‎‎– Лилька, да ты чего? – Андрей рассмеялся. – Тебе что, букета жалко? Да не жалей ты, вот еще, ерунда! Мы же уже расписались! Зачем тебе после свадьбы букет? А у Сашкиной девочки хоть что-то приличное будет. Не расстраивайся, я тебе еще сто таких букетов куплю. Вот увидишь.

‎Через неделю он притащил, действительно, какие-то цветы, но это было уже не то. Всё дальнейшее было не то. Когда Ленке исполнилось пять, она говорила всего два слова: «адай» (отдай) и «абери» (забери). «Отдай» – про все, что ей нравилось. «Забери» – про все, что ей не нравилось. Не нравилось ей гораздо больше. Вопль «абери!!!» постоянно раздавался в их комнате – до тех пор пока Андрей, действительно, не забрал свои вещи и не ушел. Сказал – не может больше тратить жизнь на существо, которое никогда не станет человеком.

‎Ничего он не понимает. Ленка абсолютно человек. Приходит, кладет голову Лиле на плечо и мычит: «Маммм, маммм». Если Лилю кто-то при ней обидит (или Ленке покажется, что обидят) – набросится с кулаками. Один раз Лилю из автобуса чуть в милицию не забрали – какая-то женщина наступила ей на ногу, Лиля вскрикнула, и Ленка двумя ногами стала топтать этой женщине туфли. А весу там дай боже, большая девочка уже. Женщина еле ушла, весь автобус орал на Лилю, а Ленка выла, не понимая, что она сделала не так. Лиля вывела ее из автобуса и купила в киоске на остановке два мороженых, ванильное и в шоколаде. Дала съесть оба, а потом, липкую от мороженого, повела на трамвай. Ленка очень любила трамваи, ее веселил трамвайный звонок и красные вагоны, она радостно карабкалась внутрь и ехала, гордая, глядя в окно и повторяя: «Катают! Катают!»

‎В тот раз она была возбуждена и вопила своё «катают!» так громко, что услышал вагоновожатый. Лиля испугалась, что он их высадит на ближайшей остановке, но вагоновожатый покосился на Ленку, хмыкнул и специально для нее дал длинный переливчатый звонок.


2

‎– Завтра мы едем в Хайфу, ‎– ‎объявила подруга Машка, когда они с Лилей, обессиленные, вернулись из поездки в Эйлат. Машка в Эйлате немедленно загорела, а Лиля нет, к ее бледной московской коже плохо приставал загар. Зато она притащила груду камней и ракушек, пригоршню дешевых бус, ярко-зеленые пляжные тапки и фотографию дельфина с ехидным влажным носом. По дороге домой заезжали на Мертвое море, и Лиля лежала на странной упругой воде, от которой едко пощипывало кожу, но стихало на сердце. После Мертвого моря тело чувствовало невесомость. «Вот бы Ленку сюда», ‎– ‎думала Лиля, смазывая руки привезенным оттуда же, с Мертвого моря, нежным кремом.

‎– В Хайфу? А что у нас там?

‎‎– У нас там Бахайский храм! – торжественно объявила Машка. Она все объявляла торжественно, как диктор центрального радио: «А это, Лилька, Средиземное море! А вот, Вишневецкая, город Тель-Авив, архитектура стиля «баухауз»! А здесь, Лилия Аркадьевна, Стена Плача!» В Иерусалиме они тоже уже побывали.

‎Про Бахайский храм Лиля ничего не знала. Но слышала, что Хайфа – очень красивый город.

‎– Очень! – энергично согласилась Машка, одновременно жестикулируя и жуя апельсин. Брызги апельсинового сока попали Лиле в лицо, защипало глаза. Лиля потерла их рукой (это не помогло – руки были в креме) и засмеялась.

‎‎– Ты чего? – удивилась Машка.

‎‎– Да так…

‎Как было ей объяснить? Её балкон, увитый зеленью с бордовыми цветами, Эйлат и дельфиний нос, брызги от апельсина на коже, пахнущей солнцем, «Хайфа – красивый город»… Под кроватью Янкеле беленькая козочка. Козочка съездила на рынок и привезла тебе орехов и изюма. Бордовые цветы и крем для рук.

Лиля каждый день звонила в Москву, соседке, живущей с Ленкой. Соседка отчитывалась, что у них все в порядке, передавала Ленкин распорядок дня – что ела, сколько времени просидела у окна, как долго после этого кричала, когда заснула. Жаловалась на Ленкин тяжелый характер, но каждый раз добавляла: «Очень хорошая девочка». Соседка просила купить ей в Израиле крем для чувствительной кожи и какое-нибудь украшение из серебра. Лиля купила и то, и другое, украшений даже два – ожерелье с эйлатским камнем, сине-зеленым, как хвост павлина, и длинные невесомые серьги, которые продавал в Старом Городе смуглый усатый араб. А Ленке она тут пачками покупала футболки с символикой трех религий, витамины для укрепления всего сразу – волос, кожи, костей, нервов ‎– ‎и куколки-сувениры, Ленка любила такими играть. Жалко, что нельзя привезти с собой эти брызги от апельсина. И бордовый цветок с балкона тоже нельзя… Разве что засушить?

‎– Хайфа далеко, без ночевки нет смысла, ‎– ‎продолжила Машка. – Зато у меня там друзья. У них и переночуем, я договорилась уже.

Договорилась так договорилась. В Израиле Лиля будто избавилась от постоянного страха ‎– ‎быть не к месту. Привыкнув всюду являться с Ленкой, она заранее признавала, что неудобна и будет мешать. И заранее сжимала губы: попробуйте скажите что-нибудь. А здесь, на южном воздухе, во влажной жаре, она была одна и немножко играла в игру «никакой Ленки не существует». Ведь и самого Израиля в Лилиной жизни тоже как будто не существовало, ей изначально не было места среди этих шумных ярких людей с их здоровыми детьми.

Дети в Москве были бледнее, их было меньше, они не настолько бросались в глаза. Они как бы «не считались» – была Лиля, и была Ленка, и больше никого. А тут, среди постоянно мелькающих колясок, маленьких кепок, босоножек с бусинами на пряжках, ведерок с совками для копания в песке, маленьких бутылок, засунутых в специальный карман на рюкзачке размером с апельсин, среди беззубых улыбок и всюду теряемых сосок, среди шума и гама, в котором преобладали звонкие голоса – Ленка просто не могла бы родиться, как не могла она родиться, скажем, на Марсе. А раз тут не было Ленки, значит, не было и Лили. Женщина, которая сидит на красивом балконе и натирает руки влажным кремом, появилась из ниоткуда и уйдет в никуда. У нее нет ничего за спиной, она одна, и ей всюду рады.

Бесконечные Машкины друзья – по работе, по институту, по дому, какие-то близкие подруги по супермаркету и дальние родственники по больничной кассе – все они радовались Лиле, расспрашивали, как ей понравился Израиль, звали в гости, принимали у себя, накрывали на стол и непрерывно улыбались. Ей приходилось улыбаться им в ответ, и в первые дни она даже уставала от этих бесконечных улыбок. Потом привыкла.

Дома Лиля почти не улыбалась, потому что улыбаться не умела Ленка. Ленка умела только смеяться ‎– ‎низким, басистым смехом, похожим на плач. Трудно было сказать заранее, что может ее рассмешить. Иногда это была пестрая уличная кошка, нервно бежавшая вдоль дороги, иногда – связка неожиданно ярких цветов, мимо которых они шли в магазине, иногда еще что-нибудь. Могла рассмеяться яблоку или груше. Лиля пыталась вызнать – что смешного конкретно в этой груше, в этом фрукте, почему ты смеешься? Но ответа не получала.

А когда Ленка радовалась чему-то, она сморщивала лицо и говорила: «Любу». «Любу!» означало «люблю». Этому Лиля её научила, бесконечными повторениями – я тебя люблю, я люблю тебя. «Любу!» – соглашалась Ленка и постепенно стала говорить «любу» про все, что ей нравилось. Про колыбельную, про море, про ветки вербы, которые Лиля весной приносила домой. «Под кроваткой Янкеле беленькая козочка», ‎– ‎пела Лиля и перечисляла, что именно козочка принесет Ленке: вербу, море, цветов, фартук с котенком, новую куклу, вкусный завтрак, который ты любишь. Ленка стучала ногой по полу и с каждым ударом кивала: «Любу! Любу! Любу!».


*   *   *

Машкина подруга Лиля оказалась невысокой женщиной со светлыми волосами. Все в ней было неброским и светлым – бледная блузка, узкий сарафан, туфли телесного цвета с какой-то подчеркнуто чистой подошвой, будто Лиля совсем не ходила по земле. При этом вся Лиля была чем-то еле заметно украшена: тонкая вышивка по вороту и манжетам, тонкое, почти паутинное серебряное колечко, бусы из мелкого бисера, прозрачного, как вода. Говорила Лиля негромко, больше молчала. О ней хотелось заботиться, как о ребенке.

‎Соня привыкла, что в их доме гости быстро осваивались и все делали сами: сами открывали холодильник, вытаскивая себе йогурты и салаты, сами ложились спать и вставали, когда хотели, сами включали телевизор или брали книги из книжных шкафов. Но Лиля как села в небольшое, как раз по своему размеру, бархатное кресло, так и сидела, неподвижная, молча следя, как Саня открывает вино, а женщины накрывают на стол. Соня взяла вазу, наполненную толстыми мандаринами и желтоватым виноградом, поставила рядом с креслом.

‎– Попробуйте, в этом году удивительно удачный виноград.

‎‎– Спасибо, ‎– ‎улыбнулась Лиля и взяла мандарин.

‎Больше она ничего не сказала, и Соня отошла.

А Лиля отдыхала. Просторные комнаты с большими окнами, спокойные люди, спокойные голоса. Никто не кричал, не плакал, не выл, никто ни в кого не всматривался напряженно. Никто даже особо не улыбался, просто смотрели тепло. Лиля скинула туфли, поджала ноги и взяла еще один мандарин.

Саня включил телевизор ‎– ‎передавали чемпионат мира по бильярду. Раньше Лиля понятия не имела, что бильярд – это вообще спорт. Ей казалось, это развлечение для пьяных подростков в баре. Или для миллионеров на яхте. Оказалось – нет, целое дело, техника, искусство.

‎Саня стал объяснять ей правила чемпионата, потихоньку она начала понимать. И правда, оказывается, красиво. Смотрели бильярд.

Подошла Соня, позвала к столу. Сидели на сквозняке, между открытой дверью в сад и широким окном, Лиля ела салат и смотрела, как ветер раздувает белые занавески.

‎– Вишневецкая, ты оценила, какие тут виды? – спросила Машка, кивая за окно. – Гора Кармель! Маленькая Швейцария, самые красивые в Израиле места.

‎‎– Лиля, а Андрей Вишневецкий вам случайно не родственник? – оживился Саня, намазывая масло на крошащийся тост. – Был у нас в институте такой хороший человек.

‎Лиля вздрогнула. Машка не говорила ей, что эти люди знают Андрея. Впрочем, Машка наверняка и сама не знала.

‎‎– Бывший муж, ‎– ‎Лиля улыбнулась, давая понять, что вопрос не обидный и ничем ее не задел.

‎‎– А что он сейчас делает, вы не знаете? Все еще в институте или ушел? Мы с ним когда-то вместе одну штучку писали. Отличная у него голова.

Голова у Андрея и правда отличная, это все говорили. И сам Андрей очень ценил тех, у кого, по его мнению, была отличная голова. После развода Лиля быстро почувствовала, что самые сердобольные друзья остались с ней, а самые умные – ушли с Андреем. Не потому, что им не нравилась Лиля, просто без Андрея им с ней было не о чем говорить. А Саня этот, оказывается, тоже математик.

‎– Из института Андрей давно ушел. Как платить перестали, так и ушел. Сначала писал статьи в журналы, а теперь в частной школе преподает.

‎‎– Андрюха? Детям? – изумился Саня. – Вот это он молодец. В молодости у него с терпением было неважно, вечно он на ладони считал.

‎Была у Андрея такая привычка. Он всегда носил с собой ручку, затыкал куда-нибудь в карман или за отворот рукава. А бумаги не носил и не искал. И, когда ему нужно было что-нибудь прикинуть, выхватывал ручку и начинал молниеносно чиркать по ладони. Руки у него были большие, широкие, каждая ладонь – как лопата. И эти лопаты были исчирканы вдоль и поперек. Иногда следы чернил оставались на Лилиной коже, и она, смеясь, смывала их в душе, упрекая Андрея: я вся в твоих следах!

‎‎– Он математический кружок там ведет, соревнования устраивает по математике, олимпиады. Дети его обожают.

‎‎– У нас Витька, сын, когда-то хотел быть воспитателем детского сада. «С академическим уклоном», как он говорил. Ему нравилось с детьми возиться, притаскивал к нам карапузов, обучал их химии для первоклашек. Ужасно смешно было слушать. Но потом передумал, пошел в науку. А у вас, Лиля, ведь есть…

‎Саня поймал мгновенный Сонин взгляд и на лету переменил направление разговора.

‎‎– …есть работа? Говорят, в России с этим непросто сейчас.

‎‎– Да я статистик, в бухгалтерии. Ничего интересного, но я там тридцать лет. Прижилась.

‎‎– О, так у нас Сонюша тоже бухгалтерией занимается. Прошла тут подготовительные курсы, потом еще одни, а теперь специалист высшей категории. Все ее боятся.

‎‎– Это не меня, это сложных бумажных расчетов все боятся. А я математик, я не боюсь.

‎Соня встала, чтобы подать десерт.

‎‎– Ты у меня ничего не боишься, ‎– ‎одобрительно сказал Саня, дотянулся до пульта от телевизора и включил бильярд.


*   *   *

Гуляли по Хайфе, воздушной, белой и длинной. Поднимались вверх-вниз по горам, разглядывали город с высоты, бродили по узким улочкам, тоже ведущим то вверх, то вниз, зашли в Бахайский храм, потом спустились к морю, купаться. Лиля ныряла под волны, выныривала и смеялась, глядя, как Соня и Машка, стоя в воде по пояс, отмахиваются от прохладных брызг. Местные жительницы, они редко ходили на море.

‎– Вот бы Ленку сюда, ‎– ‎сказала Лиля, даже не испугавшись, что говорит зачем-то вслух.

‎Ночью они долго сидели на кухне, разговорились, и Лиля рассказала Соне про Ленку. С Соней было странно легко говорить.

‎‎– Так привози, ‎– ‎предложила Соня. – Только не летом, летом ей здесь будет жарко. Приезжайте весной или осенью, поживите у нас. Будешь в море ее купать.

‎Представить себе Ленку в самолете, Ленку в Израиле или Ленку здесь, на опрятном берегу, среди бегающих детей и летающих воздушных змеев, было так же невозможно, как Ленку, заседающую в парламенте. Это было не ее место. Другая жизнь.

‎‎– Может быть, привезу, ‎– ‎Лиля кинулась в очередную волну и поднырнула под визжащую Машку, обдав ее водой.

‎Машка возмутилась и вылила Лиле на голову полные пригоршни моря.

‎‎– Как вам не стыдно, ‎– ‎сказала Соня, деловито обрызгивая Машку и отпрыгивая сама, ‎– ‎немолодые же тетки.

‎Они играли с водой упоенно, как третьеклассницы, и на них с уважительной завистью поглядывали близнецы лет четырех, строившие на берегу песчаный замок. Близнецам тоже хотелось брызгаться и в воду, но их сторожила строгая русская бабушка, считавшая море в это время года еще холодным.

 

‎*   *   *

Отъезд получился внезапным, как часто бывает с отъездом. Еще накануне Лиле казалось, что у нее масса времени впереди, что она еще успеет много где побывать и всего накупить, а сегодня с утра они с Машкой суетливо метнулись по рынку, чтобы контрабандой засунуть в чемодан для Ленки фруктов, потрепались о чем-то неважном в маршрутке, идущей в аэропорт, неловко пообнимались возле стеклянного входа – и вот уже Лиля сидела одна в самолете, щурилась от яркого солнца, бьющего в круглое маленькое окно, и не понимала, кто она, откуда и куда и зачем летит. Перед глазами мелькали картинки – высокий черно-белый Иерусалим, горячий разноцветный Тель-Авив, прохладная бело-зеленая Хайфа, море, накатывающее волнами и отступающее, Машка, размахивающая рукой с апельсином, лица продавцов, курортников, детей, знакомых, незнакомых… Соня, Саня… Саня… Саша…

Математик. И Соня математик. Коллеги. А сыну их, Витьке, Саня упоминал, в этом году исполнилось ровно тридцать лет.

‎Лиля резко выпрямилась. Год назад Андрею перепала небольшая сумма денег – одно из его исследований напечатал какой-то американский журнал. И в том же месяце как раз исполнялось тридцать лет со дня их с Лилей свадьбы. Андрей пришел тогда в гости, торжественный, в костюме, принес цветы, отдал заработанное (уточнив «для Ленки»), а потом долго пил чай и сетовал – будь я за границей, какие деньги бы загребал. И перечислял, кто из друзей так вовремя уехал: Лешка Стравинский, Рома Кацев, Сашка Рубинштейн…

‎Соня, школьница, воробей. Она и сейчас ходит в джинсах и с короткой стрижкой. А Саня, оказывается, импозантный. Седоватый, высокий. Лиля схватилась за иллюминатор, будто боялась выпасть из самолета. Она сидела там, в большом и удобном доме, пила чай, ужинала, болтала. А где-то совсем рядом, в ящиках или в коробке, лежал ее букет.

‎Самолет нырнул в облака, и Лилю затошнило. «Ты дура, ‎– ‎сказала она себе, ‎– ‎ты дура и идиотка, она его выбросила давно». Но сама понимала – не выбросила, не может этого быть. У Сони такой красивый дом, они с Саней такая дружная пара – значит, букет еще там, на месте, хранится в шкафу за семью замками.

«Еще и Ленку к себе приглашала! ‎– ‎со злостью подумала Лиля. – Все мое забрала, теперь еще и Ленку ей подавай. Нет уж, дорогой воробушек, Ленку я никому не отдам, никогда».

*   *   *

В первый вечер дома, после того как Лиля с трудом уложила спать наплакавшуюся Ленку (на радостные события, подарки и положительные эмоции Ленка всегда реагировала слезами), зазвонил телефон. «Это Соня», ‎– ‎подумала Лиля. Ей казалось, раз она сама непрерывно думала о Соне, та не могла не думать о ней.

‎Но звонил Андрей. Интересовался, как Лиля съездила в гости, как Ленка, как дела. Неожиданно вспомнил:

‎‎– В Израиле, кстати, знаешь кто живет? Сашка Рубинштейн! Мы с ним когда-то…

‎‎– …в институте вместе учились, знаю. А ты знаешь, что твой приятель дружит с моей Машкой? Мы были у них в гостях!

‎‎– Да ну? И как они живут? Погоди, погоди, он все еще женат – на той девочке, помнишь, я ей твой букет тогда подарил?

‎‎– Помню, ‎– ‎сухо сказала Лиля. Пропавший букет она поминала Андрею всю их совместную жизнь, при каждой ссоре. А он отмахивался – при чем тут букет. – Конечно, помню. Все еще женат.

‎‎– И как она тебе?

‎Лиля открыла рот, чтобы сказать что-нибудь ироничное, но вспомнила, как ночью, на кухне, рассказывала Соне про Ленку. И как они с Соней и Машкой брызгались в море водой.

‎‎– Андрюша, у меня голова болит. Перелет, разница во времени, перепады температуры, я устала. Спокойной тебе ночи. Не бузи.

‎«Не бузи» было ее обычным прощанием с Андреем. Он на это всегда отвечал: «А ты осторожней».

‎‎– А ты осторожней, ‎– ‎Андрей рассмеялся и отключился.

‎Лиля постояла несколько минут, рассматривая узор в виде сплетенных колец на давно знакомых занавесках, снова взяла в руки телефон и набрала код Израиля. «Поблагодарю за прием, отчитаюсь, что хорошо долетела. Послушаю, как она отзовется».

‎‎– Да? ‎– ‎голос в трубке был немного сонным, хотя в Москве было на час позже. – Лиля, это ты? Как долетела? Как погода в Москве?

‎‎– Соня, ‎– ‎в горле застрял какой-то комок, и Лиля прокашлялась. ‎– ‎Соня, ты знаешь... Ты можешь… Соня, отдай мне мой букет.

‎Она подумала еще секунду и добавила, вдруг испугавшись, что может показаться грубой:

‎‎– Пожалуйста.

‎*   *   *

Фамилию «Вишневецкий» Соня вспомнила сразу после обеда. Тот размахивающий руками студент, который подарил ей букет в день свадьбы ‎– ‎а Лиля, оказывается, была его женой. Уж не ее ли это был букет, вдруг подумала Соня. Букет-то явно невестин, свадебный, а они ведь женились в тот же день. То есть, значит, Андрей встретил Саньку, и для его невесты отнял букет у своей? Или все было иначе, и светловолосая Лиля сама отдала для Сони свои цветы?

Захотелось спросить об этом Лилю, но Соня постеснялась. Возможно, Лиля давно все забыла, к тому же после свадьбы с Андреем в ее жизни, как выяснилось, был еще и развод, и неудобно было вдруг напоминать про свадьбу.

‎Ночью Лиля рассказывала про Ленку. И Соня вспомнила, как сидела у постели больного Витьки ‎– ‎как два месяца мыла в ванне взрослого парня, кормила с ложечки, гладила по голове… Из-за болей после операции Витька плохо спал, и мама шепотом пела ему колыбельные песни.

‎Соня пыталась себе представить, как Лиля день за днем ухаживает за дочкой. Одевает, кормит, водит гулять, отворачиваясь от любопытных взглядов, дома купает Ленку в душе, укладывает в постель… Когда Соня была маленькая, ее родители, преподаватели университета, работали целыми днями, а с Соней сидела бабушка Берта. Совсем седая и очень сгорбленная, бабушка Берта ходила с внучкой в парк и на площадку, кормила обедами, расчесывала перед сном. И пела ей песню на идише – Соня ее запомнила и потом, в больнице, пела Витьке.

‎«Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, ‎– ‎пела бабушка Берта, подолгу расчесывая длинные Сонины косы. – Она пойдет на рынок и принесет тебе оттуда орехи, пирожки с маком, яблоки и изюм. Янкеле боится грома, но ты ничего не боишься. Янкеле боится стука, но ты ничего не боишься. Янкеле боится, когда в дом заходят чужие люди, но ты ничего не боишься. Козочка пойдет на рынок и принесет тебе оттуда орехи, пирожки с маком, яблоки и изюм».

‎Когда Витькина дочка Ханиталь была совсем маленькой, она просила у Сони купить ей в подарок игрушечную козочку. Но Соня говорила – тебе не нужна игрушечная козочка, у тебя есть живая. Она пойдет на рынок и принесет тебе орехов, пирожков с маком и яблок.

– Не хочу яблок! – спорила Ханиталь. – Хочу пиццу!

‎Соня смеялась.

‎‎– Хорошо, козочка пойдет на рынок и принесет тебе пиццу. Ты ведь ничего не боишься. Козочка приносит все тем, кто ничего не боится.

‎‎– Я ничего не боюсь, ‎– ‎кивала Ханиталь.

‎Букет, засохший и пожелтевший, Соня в этом году отдала внучке для пуримского костюма: Ханиталь наряжалась невестой. Ей купили красивое платье, белые туфельки и фату, а вот букеты в детских магазинах все были ненастоящие, слишком простые ‎– ‎Ханитали они не нравились, портили всю картину.

‎‎– У тебя же есть цветочки! – Соня давно показала внучке, что хранится в ее шкафу. – Дай их мне для костюма, ты ведь в этом году все равно не будешь наряжаться невестой.

‎‎– Ну вот, ты расстроила все мои планы – нарядиться невестой в этом году.

‎Соня достала букет и растаяла ‎– ‎так изящно смотрелась с ним Ханиталь. Внучка была беленькая, нежная, с прозрачной светлой кожей. Редкий тип внешности для Израиля, здесь рождаются смуглые дети с яркими глазами, а Ханиталь получилась как тонкая линия, проведенная кисточкой с акварелью.

‎‎– Тебе идет. – Соня завернула цветы в бумагу и попросила: ‎– ‎Ты с ними поосторожней, это очень старый букет. Не разломай мне его.

‎‎– А откуда он у тебя?

‎‎– Подарили. Много лет назад.

‎‎– Когда я стану настоящей невестой, ‎– ‎сказала Ханиталь, заглядывая Соне в глаза, ‎– ‎у меня будет настоящее белое платье, свадьба и жених. И тогда я тоже возьму твои цветы, хорошо? А до тех пор можно они полежат у меня?


*   *   *

Целый день стояла жара и дул горячий ветер, под вечер у Сони поднялось давление и разболелась голова. Она приняла холодный душ, проглотила две таблетки и уже собиралась ложиться, когда зазвонил телефон.

‎‎– Соня, ‎– ‎это оказалась Лиля, неожиданно хриплая, будто от слез. – Соня, ты знаешь… Ты можешь…

‎В голове заметались варианты – Ленка болеет? Упала? Ее надо срочно лечить? Везти сюда?

‎Лиля прокашлялась.

‎‎– Соня, отдай мне мой букет.

‎Она сделала паузу и добавила еле слышно:

‎‎– Пожалуйста.

Янкеле боится грома, но ты ничего не боишься. Янкеле боится стука, но ты ничего не боишься. Янкеле боится, когда в дом заходят чужие люди – но ты…

‎‎– Господи, ты так звучишь, я уже испугалась. – В телефон было слышно, как за Сониной спиной от ветра хлопают занавески. – Ну конечно, конечно отдам. Приезжай в гости, с Ленкой – и заберешь.

‎‎– Нет, Соня, нет, ‎– ‎Лиля торопилась и проглатывала слова. – Я не могу приехать с Ленкой, ее нельзя в самолет, она будет кричать всю дорогу, ее нельзя в замкнутое пространство, она боится. А без нее я теперь долго никуда не поеду. Отдай букет сейчас, пожалуйста, я тебя прошу.

‎‎– А… как? – растерялась Соня. – Прислать по почте?

‎‎– Да нет, какая почта. Он же старый, рассыплется весь. Ты мне просто его отдай, не присылая. Он сейчас у тебя?

‎‎– Нет… У Ханитали.

‎‎– Возьми его обратно от Ханитали и отдай. Пусть сам букет где угодно, это неважно, мне же замуж не выходить. – Лиля коротко рассмеялась. – Но он будет отданным, понимаешь? Он вернется. Ты мне можешь его вернуть?

‎‎– Не уверена, что я тебя понимаю, но могу попробовать.

‎‎– Ты согласна? – было странно, что Соня согласилась так легко. – Тебе не жалко?

‎Ветер из окон усилился, но стал только более жарким. Голова разбаливалась все сильнее. Скорей бы лечь.

‎‎– Лиля, милая, мне совсем не жалко. Конечно, будем считать, что я тебе его отдала.

‎‎– Соня, не «будем считать», а отдала. – Было важно, чтобы Соня хоть что-нибудь поняла. ‎– ‎Он теперь мой, договорились? Ты уже не можешь пользоваться им.

‎О чем она говорит, какое «пользоваться»? Не давать букет Ханитали? Не выходить с ним замуж, не ходить с ним гулять?

‎‎– Хорошо, я не буду. Завтра же попрошу Ханиталь отдать твои цветы.

‎«В две пиццы мне это точно обойдется. А если Ханиталь будет упрямиться, то еще и в поход в кино. Надо будет посмотреть, где идет какой-нибудь хороший детский фильм».

‎Соня давно не ходила на детские фильмы, и ее обрадовала возможность попасть туда почти в приказном порядке. Так-то все времени нет.

‎‎– Договорились. – Лиля опустилась на стул возле телефона и вытерла вспотевший лоб. – Завтра.

‎‎– Позвонить тебе после? Отчитаться про Ханиталь?

‎‎– Не надо, Сонь, все в порядке. Раз мы договорились, значит, уже совсем все в порядке. Спасибо тебе. И спокойной ночи.

‎В кровати заворочалась Ленка, что-то мыча. Лиля подошла поправить ей одеяло.

‎‎– А на море мы сами поедем, ‎– ‎прошептала она, погладив Ленкину руку. – В будущем же году и поедем. Теперь-то можно. Сядем на кораблик, поплывем по волнам.

‎‎– Катают… ‎– ‎пробормотала Ленка сквозь сон. – Я любу…

Козочка поехала на рынок и привезла тебе твой букет. Лиле стало легко, весело и немного стыдно перед Соней. «Ладно, она столько лет пробыла с моим букетом. Теперь моя очередь». Первым долгом, действительно, съездить с Ленкой на море. А потом посмотрим, как пойдет.

*   *   *

Соня еще раз включила душ и постояла под прохладными струями, смывая головную боль. Легла в постель рядом с неожиданно рано заснувшим Санькой и стала слушать, как за окнами постепенно стихает ветер. Саня, не просыпаясь, обнял ее за плечи, притягивая к себе. Его рука пахла морем: днем ходили купаться. И Ханиталь согласилась поплавать, хотя на море были довольно сильные волны. Даже нырнула несколько раз.

«Сделаем вместе букет вместо того, для костюма, ‎– ‎решила Соня уже сквозь сон. ‎– ‎Купим шелка, накрутим цветов, добавим бусин. А проволока у Саньки где-то есть».‎


Комментарии