[an error occurred while processing this directive]
Иерусалимская Антология
Иерусалимский журнал №34, 2010

Анатолий Добрович

ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ

*          *          *

Мы из Советского Союза,
а не из нынешней России.
Для православных мы обуза:
нас для Израиля растили.

Для ортодоксов мы отбросы —
ведь каждый третий необрезан,
и головы забиты бредом,
взамен Ответа на вопросы.

Но есть рули, пробирки, пульты,
наборы мётел, кости клавиш,
казармы, офисы, медпункты,
разверзшиеся ямы кладбищ, —
тут ждали нас…


*          *          *

Моисею Фишбейну

Помогите мне, Мойше. Я не выбрался из тайника,
где войну просидел, — а иначе бы точно пришили.
И, как прежде, бледнею при звуках того языка,
на котором общаются Мюллер и Шуберт и Шиллер.

Я большой меломан, и студентом охотно певал
про бурливое море, и рощи, и дикие скалы.
Но по-русски. Еврейским ушам дисковая пила —
рафинадно очищенный, ангельский Фишер-Дискау.

О, майн Дойчланд, цветочный и травный альпийский настой.
Край, где место и думе, и чести, и милой причуде.
Нелегко же людей убивать, с голубиной такой чистотой
сострадая травинке, рыбёшке, пичуге!

Помогите мне, Мойше. Я старый еврейский дурак.
И не понял, за что они нас, умиравших покорно,
заполнявших телами весенний — в ромашках — овраг.
Объясните хотя бы по Мальтусу: «Ради прокорма».

Распахните врата небывалых соборов и книг.
С неповинным потомством свяжите священным обетом.
Не давайте сбежать — и найти себе новый тайник,
где я так же не жив, но хотя бы не знаю об этом.


*          *          *

Бог самой Марине
рифм не подаёт.
То родник в пустыне,
то сухой помёт.

Вихрь ее словесный,
в дождь ли, в суховей,
всё вздымает кверху
в бездне слуховой.

Выдохнуты фразы
встык или не встык.
Состоянья плазмы
достигает стих.

Бесконечной, волчьей
слышится тоска
Но читать — так молча,
чтить — издалека…

Побратим для смерча —
разве океан.
И тебе тут нечего
головой кивать.

Страшно жил и умер
гений. Вне суда.
А жалеть не думай.
Пожалей — себя.


ВЕРА

Им — чтение Торы. Мне — сочиненье текста:
всё та же форма бегства в нездешние миры.
Мне говорит сосед (лицом — потомок Тита):
«Не прячусь от ракет: Господь моя защита».
Другой: «На что мне Рим? Опасна заграница.
Ведь жизнь моя хранится, пока я здесь, под Ним».
Соседка (сын — дебил; уход и воспитанье):
«Когда бы не любил, не слал бы испытанье».

Не возразишь словам из Текстов и Сказаний.
Как просто! — Существам необходим Хозя-ин.
Вокруг меня живет настырный, мускулистый,
ремесленный народ, солдаты-резервисты.
Не спустит ни один. Куда как деловиты.
А нужен им раввин и ближний дом молитвы.
Ведь подлинность житья — доход, здоро-вье, дети,
еда, любовь, семья. И только Бог над этим.

А мне читать Тору — как проползать пеще-рой,
и скоро я умру, не пригвождённый верой.
Что делать, я таков, я фантазер, писатель.
Сквозь толщи облаков мне чудится Создатель.
Я с детства восхвалял, как все, «Отца народа».
Прочь от таких лекал! Свобода есть свобода.
Но в облачных слоях, куда душа стремилась,
я вижу звёздный прах, а не Господню милость.
Пришла моя пора, и вроде жил напрасно:
отпавши от костра, случайной искрой гасну.

Но гасну ли? А вдруг
исчезнуть — это милость?
И некий Вечный Дух продолжит, в плюс ли, в минус,
и по скончаньи дней трепать мою персону?
Нет ничего страшней — по Толе Якобсону.


ОСТРОВА

Да, Мандельштам и Пастернак —
русскоязычные поэты.
У них нерусские приметы,
на них избыточности знак.

«Душа сыра, гортань суха».
«И вечер вырвешь только с мясом»…
Нервозность, взнузданность стиха,
влеченье к вычурам, прикрасам.

Вот Бродский. Ум, холодный пыл.
Ротонды в зарослях цинизма.
О нём сказать бы «начудил»,
но такова его харизма.

Поэтам русским испокон
присущи такт и чувство меры:
нельзя свистеть среди икон,
ценней приметы, чем химеры.

Поскольку движитель — не в них,
держаться чинно — дело чести.
Основа лирики — дневник,
в нем соглядатай неуместен.

А здесь — колючая трава,
зато моря вздымают массы.
— Летите к нам, на острова,
Борисы, Осипы, Олжасы!


*          *          *

Это была не Москва, это был Всегóрод
с точностью до Парижа, Праги и Барселоны.
Набережные. Здания. Их сияние ночью.
Я позвонил ей, что заблудился — не нахожу
дома, где жили вместе, не узнаю
станций метро; она сказала — выйдет на-встречу.
Как это так — вчера еще навестил,
дочь обнимал, и с нею
пылко разговорились,
и охватила вера, что всё вернется.
Как это так: а сейчас не могу найти.
Жду от неё звонка, указания места встречи.
Хватит ли местных монеток на вход в метро?
Не разрядился ли мой мобильник?
А у меня в руке — выпущенная ею
книжица обо мне, и на последних страницах —
тексты, которые сам едва
припоминаю: что-то из давних песен.
Памятно только то, что это моё…
Я их читаю в огнях встречного ресторана
под зазывающим взглядом пухленькой офици-антки,
и — холодок по спине. Хватит ли сигарет
в смятой пачке до новой покупки?
Да, стихи бесподобны. Где же её звонок?
…И просыпаюсь раньше, чем он раздастся.