[an error occurred while processing this directive]
Иерусалимская Антология
Иерусалимский журнал №31, 2009

Наталья Рапопорт

«А МОЖЕТ БЫТЬ — ДВАЖДЫ...»

Мягкий тёплый свет, который она излучала, согревал друзей и пронизывал её поэзию. В середине девяностых я стала свидетельницей её феноменального успеха как рассказчицы: на битком набитом стадионе в американском городке Прово Рената держала аудиторию минут двадцать байками на английском языке — никто не шелохнулся, разве что иногда стадион взрывался хохотом, пугая окрестных птиц. Это было на следующий день после знакомства, и я была на стадионе уже на правах особы, приближённой к императрице.

А состоялось наше знакомство примерно так. Телефонный звонок: 

— Наташа? С вами говорит Рената Муха. У меня для вас письмо от Толи Вишневского и подарок от Серёжи Никитина. Как мне их вам передать? 
— Рената, где вы? 
— Я в Прово, на фестивале чтецов, это недалеко от вас. 
— Сорок пять миль. Я сейчас подъеду, объясните только, как вас найти. 
— Нет, подъезжать не надо, меня сейчас к вам привезут, у меня есть ваш адрес. 
— Чудесно! 
— Но тогда мне придётся у вас переночевать. 
— Нет проблем! 
— Недели две. 
— Нет проблем! 
— То есть как это нет проблем?! Проблемы у вас конечно будут, но только с обедом и ужином — за завтраком я ем сравнительно мало. 

Так в наш дом и в наши сердца залетела Рената Муха. 

После успеха на стадионе она была в Юте нарасхват. С утра приезжали какие-то молодые люди — Рената утверждала, что все как на подбор голубые, что для Юты, вообще говоря, не характерно, — и увозили её на очередное выступление или мастер-класс. Возвращалась Рената вечером, как говорится, усталая, но довольная. И тут наступал наш час — иногда до рассвета. Сказать, что мы беседовали, было бы преувеличением — беседовала в основном Рената, я слушала и наслаждалась. 

Рената рассказывала о Вадиме Левине, о первых своих опытах в детской поэзии, которые он взращивал, как какую-нибудь орхидею, готовую каждую секунду увянуть. И как она гордилась и смущалась, когда на опубликованных стихах увидела две фамилии: Левин и Муха. Очень смешно рассказывала о первом визите к Борису Заходеру. Ещё — о Чичибабине и, что было мне особенно дорого, — о совсем молодом Даниэле, о Даниэле «тех» лет… Она улетала от нас к друзьям в Бостон. Накануне отъезда решилась ей сказать: «Рената, что-то мне не нравится твой живот. В Бостоне полно русских врачей. Может, тебя там посмотрит кто-нибудь за стишок-другой?» Рената проворчала, что до сих пор на её живот никто не жаловался. А через два дня мне по ее просьбе позвонили из Бостона, сказали, что она в больнице — отвезли на «скорой», оперировали... С этого момента у Ренаты была жизнь взаймы, и она это знала — но ни в одной ее строчке вы этого не почувствуете. 

Рената много говорила о природе стиха — её этот вопрос очень занимал. Рассказывала, что строчки набегают неизвестно откуда, как будто кто-то их диктует. И в самое неожиданное время… Включая ожидания в больничных коридорах. 

Кстати, о больничных коридорах: когда распался Советский Союз и отношения России с Украиной осложнились, возникли большие трудности — граждан Украины в московских медучреждениях принимать перестали. Тогда Сергей Никитин дал в больнице благотворительный концерт, и Ренату взяли обратно в пациенты. 

Поздней осенью 2001-го мы с моим мужем Володей оказались в Израиле — я приехала поработать в Иерусалимский университет. В один из первых моих выходных поехали в Беэр-Шеву. Рената зажарила огромную баранью ногу, мы почувствовали её аромат метров за пятьдесят — по-моему, он витал по всему городу. Когда мы вошли, Рената священнодействовала над ногой, освоить которую в тот вечер удалось разве что на треть общими усилиями. Нога прошагала в следующий день. Проснувшись утром, мы не застали дома папу Вадика — но вскоре он появился с огромным букетом цветов — этот декабрьский день оказался годовщиной их свадьбы! И потекли воспоминания о тех днях и годах. Коллеги папы Вадика — физики-математики — устроили из свадьбы настоящий театр: декорировали её как защиту диссертации. Диссертацией была, конечно, сама Рената. На диссертацию поступило несколько отзывов. Все они были положительными. 

Забыв о проблемах и бедах, мы провели в Беэр-Шеве чудный день. На память, кроме видеоклипа, осталась Ренатина книжка с надписью: «На память о дне, когда все мы встали с “той” ноги»... 

Каждый может найти в её стихах что-то, адресованное ему лично. Меня в совершенный восторг привели ее строчки о критиках: 

Как жаль, что в дубраве замолк соловей 
И трели его не слышны средь ветвей. 
— Ну, это как раз небольшая потеря, — 
Заметила с ветки Глухая Тетеря. 

Последняя книжка, которую она мне прислала, называется «Однажды, а может быть — дважды». Я отправила ей в ответ: 

Бывает, что в масть попадает кликуха. 
Примером тому — гениальная Муха, 
В которой играет Божественный дух, 
Однако — с усильем считает до двух. 
Которую, как, без сомнения, каждый, 
Мы любим однажды, 
А может быть — дважды...