Иерусалимская Антология
Иерусалимский журнал №31, 2009

Игорь Бяльский

БЛАГОСЛОВЕН СУДИЯ ПРАВЕДНЫЙ

Барух даян а-эмет. Благословен Судия праведный. Повторяю эту фразу все чаще и чаще — ровесники и друзья становятся все старше и старше, а старость — не лечится. И не то чтобы до конца понимаю, какое утешение содержит это традиционное скорбное благословение, а тем паче — в переводе с библейского на русский, но повторяю и повторяю, смиряя душу свою, готовую застыть ли, рассыпаться от необъемлемой разумом потери близкого друга. Не понимаю до конца — ну и ладно… Что-то же все-таки понимаю.

Освободил Всевышний Александра Аркадьевича от непосильных ему празднеств приближавшегося юбилея, а главное — от давно наставшего, нового, чтобы не сказать чужого, совсем не его, поэта Файнберга, времени, когда рухнул железный занавес и матерые умельцы утилизировали неблагородный металл на обустройство новых границ, расколовших великую, что ни говори, державу, великую, что ни говори, цивилизацию, в которой романтически-антисоветская эзопова феня уже было полностью вросла в разрешенную главлитом советскую, что ни говори, литературу. Порвалась связь племён, пробудились и не на жизнь схлестнулись национальные самосознания, политтехнологии и бизнес-проекты, без которых в эпоху развитого социализма любить, петь и ходить в горы было по-своему уютно.
Благословен Судия праведный.

Аркадьич, Саня…
В Ташкенте он и родился, и прожил всю жизнь, «за границей не был», разве что десять лет назад слетал в Израиль; на билет скинулись друзья и знакомые, перебравшиеся в Обетованную из столицы солнечного Узбекистана.

Шестидесятник — таким Саша был и в своей поэтике, и в отношениях с собратьями по цеху — внятный, надёжный, распахнутый друзьям и всему миру, излучающий свет.
Русский поэт «еврейского происхождения»...

Он пришел в середине семидесятых к нам, тогда еще мальчишкам и девчонкам, в только что народившийся КСП «Апрель», и с тех пор жизнь моя продолжилась на фоне Файнберга.

Мне посчастливилось поучаствовать вместе с Поэтом в небесполезных делах, слушать и читать его только что написанные стихи и поэмы и, чего уж там, распить на двоих сотню-другую поллитр. В питии ведь тоже: главное не что, где, когда, по какому поводу, а — с кем.

К счастью, Аркадьич не вдавался в теоретизирования, но два из его самопальных суждений о поэзии живут во мне до сих пор: «Нельзя начинать стихотворение, если чувствуешь, что в предыдущем остались какие-то нескладухи, иначе они перейдут и в новое» и совсем, казалось бы, простое «В стихах должно стоять».

В конце восьмидесятых умер его любимый Грэй; от постигшей Сашу утраты он даже бросил на какое-то время пить и писать стихи, купил велик и наматывал спортивные километры в сторону Кибрая, откуда его любимый Чимган виден еще лучше. В эти его велосипедные недели я и написал очередное посвящение Файнбергу, в котором, конечно, просвечивала и моя безумно-неправильная тогдашняя сложносочиненная жизнь, а может быть, и сегодняшняя, неправильная просто.

ВЕЛОСИПЕД

Умер пёс у Поэта, а сына и не было вовсе.
Он проснулся на взводе и гонит на велосипеде.
И летит под колёса такая раздольная осень —
листопады поспели, и жёлуди, да не воспеть их.

Нету слов. А слова у друзей — далеки и невнятны.
И какие-то дети у них, и дела, и обиды...
Все их велосипеды побиты, а все их орбиты
будто в жёлтые пятна продеты и в красные пятна.

Но горит, не мигая, зелёный огонь светофора
для того, кто оставил небесные дали в покое.
Даже Серый просёк: никакие не сферы, а свора.
А друзья не хотят: мол, видали ещё не такое.

И на вкус норовят, и на цвет ради пламенных басен.
Человек человеку товарищ, конечно, и витязь...
И на запах — согласен, и даже на ощупь — согласен.
А на цвет — извините. На цвет — извините-подвиньтесь.

Это всё-таки Азия... Самую чёрную цену
заплатил он, связуя безвременья жухлые нити.
А какую весну пережил! А вину... А измену...
А измену какую... Но с круга сойти — извините.

Позади — кольцевая и весь этот город, в котором
он стихи написал и почти уже все напечатал.
Как встречал его Серый! С каким милосердным укором
приносил свой резиновый мячик, внимая печалям.

Отыгрались мячи. Нету слов о любви и природе.
И закат на исходе, и эти костры догорают.
Вот Володя бы понял. Володя Высоцкий... Володя!
А теперь вот и Серый... Да что они все умирают...

Эта смерть. Эта жизнь. Этот сон, что по новой приснился,
как он Серого гладил, в свинцовые очи не глядя.
...А со шприцем когда этот ветеринар наклонился,
он лицо отвернул… и всё гладил, и гладил, и гладил...

Благословен Судия праведный.