Игорь Губерман

ХАРОН УЖЕ СТРОИТ ПАРОМЫ

Из Шестого
Иерусалимского дневника

Иерусалимский журнал

*      *      *

Восьмой десяток, первый день.
Сохранна речь, осмыслен взгляд.
Уже вполне трухлявый пень,
а соки всё ещё бурлят.



*      *      *

Есть и радость у старости чинной,
когда всё невозвратно ушло:
перестав притворяться мужчиной,
видишь лучше, как это смешно.



*      *      *

Трепеща, как осиновый лист,
и прохожим кивая приветно,
по России бредёт сионист
и евреев зовёт безответно.



*      *      *

Ещё душа в мечтах и звуках,
и пьянством мы ещё грешны,
а ген бурлит уже во внуках,
и внукам мы уже смешны.



*      *      *

Перемешай желток в белке,
и суть блеснёт сама:
в любом отпетом дураке —
полным— полно ума.



*      *      *

Жаль, не освоил я наук
и не достиг учёных званий,
а жил бы важно, как паук,
на паутине тонких знаний.



*      *      *

Мышления азартное безделье —
целительно для думающей личности:
всегда в удачной мысли есть веселье —
и даже в постижении трагичности.



*      *      *

У подряхления убогого
есть утешение лишь то,
что нет уже довольно многого,
но меньше хочется зато.



*      *      *

В синклит учёных я не вхож,
но видно мне без разъяснений:
еврейский гений с русским схож —
они цветут от утеснений.



*      *      *

Печальный и злокачественный случай,
зовущий собутыльников к терпению:
я мыслящий тростник, но не певучий,
а выпивка меня склоняет к пению.



*      *      *

Владеет мыслями моими
недоумённая досада:
народы сами править ими
зовут питомцев зоосада.



*      *      *

Привычка думать головой —
одна из черт сугубо личных,
поскольку ум, как таковой,
у разных лиц — в местах различных.



*      *      *

Нет, я не наслажусь уже моментом,
когда не станет злобы воспалённой,
и выпьют людоед с интеллигентом,
и веточкой занюхают зелёной.



*      *      *

Бурлит не хаотически тусовка:
незримая случайным попрошайкам,
активно протекает расфасовка
по гильдиям, сословиям и шайкам.



*      *      *

Любовь к России без взаимности —
весьма еврейское страдание,
но нет уже былой активности,
и хворь пошла на увядание.



*      *      *

Весь мир вокруг уже иной,
у нас — эпоха провожаний,
а бедный стих, зачатый мной,
утонет в море подражаний.



*      *      *

Не тот мужчина, кто скулит,
что стал постыдный инвалид,
а тот мужчина, кто ни звука
о том, какая это мука.



*      *      *

Когда— то были темой споров —
свобода, равенство и братство,
сегодня стержень разговоров —
погода, празднество и блядство.



*      *      *

Нам жажда свойственна густая —
с толпою слиться заодно,
а стадо это или стая,
понять не сразу нам дано.



*      *      *

Увы, прервётся в миг урочный
моё земное бытиё,
и, не закончив пир полночный,
я отойду в непитиё.



*      *      *

В нас долго бились искры света,
но он погас;
могила праведника — это
любой из нас.



*      *      *

Мужчины с женщиной слияние,
являясь радостью интимной,
имеет сильное влияние
на климат жизни коллективной.



*      *      *

Воздержаны в сужденьях старики,
поскольку слабосильны и убоги,
однако всем резонам вопреки
в них тихо пузырятся педагоги.



*      *      *

По счастью, в нас во всех таится
глухое чувство бесшабашное:
у смерти так различны лица,
что нам достанется нестрашное.



*      *      *

Итог уже почти я подытожил
за время, что на свете я гостил:
навряд ли в мире мудрость я умножил,
зато и мало скорби напустил.



*      *      *

Если впрямь существует чистилище,
то оно без конца и без края
безразмерно большое вместилище
дезертиров из ада и рая.



*      *      *

Любой росток легонько дёрни
и посмотри без торопливости:
любого зла густые корни —
растут из почвы справедливости.



*      *      *

Господь, ценя мышление отважное,
не может не беречь мой организм;
я в Боге обнаружил нечто важное:
глобальный, абсолютный похуизм.



*      *      *

Прихваченный вопросом графомана,
понравилась ли мне его бурда,
я мягко отвечаю без обмана,
что я читать не стал, однако — да.



*      *      *

Что— то я сдурел на склоне лет,
строки словоблудствуют в куплет,
даже про желудка несварение
тянет написать стихотворение.



*      *      *

Заметно близится война,
всё содрогнётся в этом шквале,
придут иные времена,
но мир улучшится едва ли.



*      *      *

Уже слетелись к полю вороны,
чтоб завтра павших рвать подряд,
и "С нами Бог!" по обе стороны
в обоих станах говорят.



*      *      *

Согревши воду на огне,
когда придёшь домой,
не мой, красавица, при мне
и при других не мой.



*      *      *

Все в мысли сходятся в одной
насчёт всего одной из наций:
еврей, настигнутый войной,
обязан не сопротивляться.



*      *      *

В любую речь для аромата
и чтобы краткость уберечь,
добавить если каплю мата —
намного ярче станет речь.



*      *      *

Когда несёшься кувырком
в потоке чёрных дней,
то притворяться дураком
становится трудней.



*      *      *

Среди всемирных прохиндеев
и где клубится крупный сброд —
заметно много иудеев:
широк талантом наш народ.



*      *      *

Являя и цинизм, и аморальность,
я думаю в гордыне и смущении:
евреи — объективная реальность,
дарованная миру в ощущении.



*      *      *

Чтобы сгинула злая хандра,
и душа организм разбудила,
надо вслух удивиться с утра:
как ты жив ещё, старый мудила?



*      *      *

Болезнями даётся постижение
того, чем не умели дорожить,
и есть ещё в болезнях унижение,
которое полезно пережить.



*      *      *

Со времён чечевичной похлёбки
каждый стал боязлив и опаслив,
но росло и искусство наёбки:
тот, кого наебли, нынче счастлив.



*      *      *

Приходит настоящая беда,
тяжёлая вершится маета,
и дивно вспоминается тогда
вчерашних огорчений хуета.



*      *      *

Браня семейной жизни канитель,
поведал мне философ за напитком:
супружеская мягкая постель —
мечта, осуществлённая с избытком.



*      *      *

Хотя предчувствие дано
и для счастливых потрясений,
в нас ограничено оно
шуршаньем тёмных опасений.



*      *      *

А пока тебе хворь не грозит,
возле денег зазря не торчи,
нынче девки берут за визит
ровно столько же, сколько врачи.



*      *      *

Любви жестокие флюиды
разят без жалости и скидок,
весною даже инвалиды
себе находят инвалидок.



*      *      *

У секса очень дальняя граница,
но дух у старика слабей, чем тело,
и тянет нас от секса уклониться,
поскольку уже просто надоело.



*      *      *

Подземные гулы и громы
слышнее душе на закате,
Харон уже строит паромы,
ему его лодки не хватит.



*      *      *

Все текущие беды и сложности
сотворяются, эка досада,
из— за полной для нас невозможности
вынуть шило и пламя из зада.



*      *      *

Мы в юности шустрили, свиристя,
дурили безоглядно и отпето,
и лишь десятилетия спустя
мы поняли, как мудро было это.



*      *      *

В болезни есть таинственная хватка —
тюремной очевидная сестра:
почти уже не мучает нехватка
всего, что было радостью вчера.



*      *      *

Истории бурлящая вода
сметает все преграды и плотины,
а думать, что течёт она туда,
где лучше — перестали и кретины.



*      *      *

Я много думал, подытожа
что понял, чувствуя и видя;
о жизни если думать лёжа,
она светлей, чем если сидя.



*      *      *

Над нами столько злобы распростёрто
и столько её всюду на пороге,
что красная черта неслышно стёрта,
безумие войны уже в дороге.



*      *      *

А жалко мне меня с моим умишком,
до многого я им не дотянусь,
поэтому и трогаю не слишком
божественных решений блеск и гнусь.



*      *      *

Печально мудрый Иегуда
писал ночами при луне:
"Когда жена твоя — паскуда,
то детям нужен ты вдвойне".



*      *      *

Сказал философ Йоханан
ученикам однажды днём:
"Купил себе вчера диван
и глубже думать стал на нём."



*      *      *

А вечером, уже под освежение,
течёт воспоминательный ручей,
и каждое былое поражение
становится достойнейшей ничьей.



*      *      *

Сейчас вокруг иные нравы,
ебутся все напропалую,
но старики, конечно, правы,
что врут про нравственность былую.



*      *      *

Склад ума еврейского таков,
что раскрыт полярности суждений;
впрочем, тот же склад — у мудаков
с каменной границей убеждений.



*      *      *

С интересом ловлю я детали
наступающей старческой слабости:
мне стихи мои нравиться стали,
и хуле я внимаю без радости.



*      *      *

У многих я и многому учился —
у жизни, у людей и у традиций,
покуда, наконец, не наловчился
своим лишь разуменьем обходиться.



*      *      *

Я никого не обвиняю,
но горьки старости уроки:
теперь я часто сочиняю
свои же собственные строки.



*      *      *

В атаке, в бою, на бегу
еврей себя горько ругает:
еврей когда страшен врагу,
его это тоже пугает.



*      *      *

Я в жизни ничего не понимаю —
запутана, изменчива, темна,
но рюмку ежедневно поднимаю
за то, чтобы продолжилась она.



*      *      *

С работой не слишком я дружен,
таскать не люблю я вериги,
но это наркотик не хуже,
чем выпивка, бабы и книги.



*      *      *

Уверенность, что я перемогнусь,
не снизилась в душе ни на вершок,
поскольку я, конечно же, загнусь,
когда всё будет очень хорошо.



*      *      *

Узник я, проста моя природа,
я не тороплю скольженье дней,
в будущем обещана свобода,
я пока не думаю о ней.



*      *      *

Реальность соткана из истин
такой банальности,
что дух, который не корыстен, —
изгой реальности.



*      *      *

На стыке пошлости и свинства
сочней кудрявится единство.



*      *      *

Хотя война у нас — локальная,
но так еврей за всё в ответе,
что извергается фекальная
волна эмоций по планете.



*      *      *

Есть нечто умилительно— сердечное,
и просится душа из тела вон,
когда во мне разумное и вечное
пытается посеять мудозвон.



*      *      *

Ввиду гигиенических мотивов
любых я избегаю коллективов.



*      *      *

Свой обывательский покой
оберегая много лет,
я эту жизнь люблю такой —
с домашним запахом котлет.



*      *      *

Подумал я сегодня на закате:
ведь мы, храня достоинство и честь,
за многое ещё при жизни платим,
что Страшный Суд не может не учесть.



*      *      *

Мне кажется, покорное терпение —
не лучшая особенность народа:
сперва оно приводит в отупение,
а после — вырождается порода.



*      *      *

А я б во всех газетах тиснул акт
для всехнего повсюду любования:
"Агрессией является сам факт
еврейского на свете пребывания".



*      *      *

Я про хандру свою молчу,
но думаю о ней:
когда б я знал, чего хочу —
хотел бы я сильней.



*      *      *

Я знаю, почему люблю лежать:
рождён я обывателем и книжником,
а лёжа мне легко воображать
борцом себя, героем и подвижником.



*      *      *

В болезни есть одно из проявлений,
достойное ухмылки аналитика:
печаль моих интимных отправлений
мне много интересней, чем политика.



*      *      *

Напрасно разум людской хлопочет,
раздел положен самой природой:
рождённый ползать лететь не хочет,
опасно мучить его свободой.



*      *      *

В ответ на все плечами пожимания
могу я возразить молве незрячей:
мы создали культуру выживания,
а это уж никак не хер собачий.



*      *      *

Мой стих по ритмике классичен,
в нём нет новаторства ни пяди,
а что он часто неприличен,
так есть классические бляди.



*      *      *

Ужели это Божье изуверство
для пущей вразумлённости людей?
Ведь наши все немыслимые зверства —
издержки благороднейших идей.



*      *      *

Еврею строить на песке —
вполне удобно и привычно,
а что висит на волоске,
то долговременно обычно.



*      *      *

К сожаленью, подлецы
очень часто — мудрецы,
сладить с ними потому —
тяжко прочему дерьму.



*      *      *

Душа твоя утешится, философ,
не раньше, чем узрит конечный свет,
ведь корень всех земных её вопросов —
в вопросе, существует ли ответ.



*      *      *

Сегодня думал перед сном,
насколько время виновато,
что ото всех борцов с дерьмом
немного пахнет странновато.



*      *      *

В небо глядя, чтоб развеяться,
я подумал нынче вечером:
если не на что надеяться,
то бояться тоже нечего.




Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты