Михаил Зив

ДЛИННАЯ ИСТОРИЯ

Иерусалимский журнал
*    *    *
Ах, не знаю, не знаю на свете совсем языка! —
Будто в воду пошел — не лицом! — перепуганным камнем,
Словно некую скрипку надыбал и стал — музыкант,
И кричал: "Оттого и пою, что пожизненно нет языка мне!" —

Ни в пропаже любви, ни в воде, за которую вдруг забежал,
Ни в ракитах своих, для которых не выклянчу почты,
Ни в сражениях правды, чьи руки верны грабежам, —
Я на милой земле неуверенный ставленник почвы.

Я тогда лишь и слышу, когда в эту воду тону,
Я тогда и пою лишь, когда этих звуков не слышу,
Я тогда лишь и помню, когда устремляюсь ко дну,
И тогда я люблю, когда ртом безвоздушное время колышу.

Или вот: над вечерней равниной небесный умышленный взгляд.
И такой очевидный, что это почти осязанье,
Словно сам ты под небо подушечкой пальца и взят,
Словно это второе, почти что не наше сознанье.

Суррогатом бессмертия вводится в тело язык,
Или, может быть, детской какой-то прививкой от смерти.
Ты как будто забыл, ты почти что тогда и возник,
Когда небо впервые сказало равнинам: "Ослепни!"


*    *    *
И дожил я до пасмурных седин,
Своей судьбы не очень господин,
Сознания неловкий исполнитель,
Среди калмыков — некий кабардин, —
Тунгусы, вы меня не извините ль?

А что я был, и что я в пищу брал,
Коль в ужасе средь клеточных мембран
Я калий пил и грыз подсобный кальций,
И в брак вступал, и, склонный к тем добрам,
Усаживался в должность постояльца?

И темен был, хотя в просвете рус,
И храбрым был, когда я не был трус,
И щедрым был, вербуясь в ставке жадин,
Накладен всем, я жизнь мотал на ус,
Когда не брился. — Да, я был всеяден!

И умер я ни за что, ни про что,
В холодную улегся без пальто —
Не Родину, а вечности предбанник,
Просеянный, как бы сквозь решето,
На небо, но вне жен уже и нянек.

И умер я. Когда б не умер я
Среди разлук, любовей и вранья
И прочей зряшной радости на свете,
О, как бы я чужим вошел в братья?
И как достиг бы совершеннолетья?


КАТЕР
Что ностальгия? — Милое кино.
Мы слишком снисходительны к поправкам
Своей судьбы. — Те семеро по лавкам
Твоих обид — уж выросли давно.

Чужбина жизни — всюду хороша.
На новизну любой пропащий падок.
В расчете на мирской живопорядок
Не долго покобенится душа.

Чужбина жизни — это спор и спорт,
Физически усвоившийся диспут,
Особенно, когда в ночи зависнут
На файле моря — этот спящий порт,

Жующий время, или пальм анклав,
В твою судьбу умышленно запав
С чужих программ, — не только врос, но вырос.
Не так уж страшен, как малюют, вирус.
Не сразу попадешь рукой в рукав,

Чтоб выбежать на пляж. И сам Создатель —
Что, не игрок? Что, не творец? Не кстати ль
Меняется на пробу комсостав
Не только у веществ — и у понятий,
И у пространств, повылезших из патин
Тех геометрий, где в разгар симпатий
Все схлопнулось и спятило стремглав, —
Окуклилось — и больше не видать их!

Меняется и сам исходный нрав,
В чужих отавах клеверу нарвав,
Облюбовав инакие полати.
А кто готов, лукав, не отблукав,
Построить мир в константах отсебятин?

Кто не менялся, в ужасе коряв,
В болоте гибели кто не мастачил гати,
В проклятиях себя порастеряв? —
Не всем едать медвежину с рогати.
Меняется методика облав,
Условья дружб и способы объятий,
Как сны купав, как ногти у дитяти,
Как голоса у птиц, как запахи у трав
Как слух у памяти, что всю перелопатил,
Тех семерых с той лавки жизнь прождав.

И, к морю удивительно попав,
Бежал средь пальм, среди подручных спален,
Как бы дисплеем, тусклым от испарин,
И, если был слегка не материален,
То, Господи, совсем не для забав, —
Весь мир наш явно экспериментален.

И знал Предупредительный Минздрав
В одной из глав, подписанных для братий,
Что горек мед, что тесен бред бурятий,
А сон аркадий в пятнах от поддатий,
Что южной ночи темен ледостав,

Где, хаоса дежурный соискатель,
Все выясняет одинокий катер,
За волноломом прыгать подустав,
Вселенский собирательный устав. —

Как будто есть он — выложат на скатерть,
И, с нами же позавтракать спеша,
Века себя от мук распотроша,
Прижмутся к нам с надеждой приласкать их. —
Чужбина жизни всюду хороша.

А катер ходит к бездне в кореша,
Маячит, появляется, не канет,
Как будто там незримое таранит,
Как будто к миру бегает за шкаф
И, локти суши вдоль борта прижав,
Невидимо проходит через грани,
Где опыт боли в каждом миллиграмме
И в каждом миллилитре — жгучий сплав.

Мышкует на мерцающем экране,
Где кроме нас никто не плыл заране,
Хотя давно свое откозыряв,
Еще зыряне зырили — заря ли?
Иль ночь кромешная, где наш посильный штраф —

Входить на пляж, одевшись потеплее
В чужбину жизни — как рукой в рукав,
И гневно слушать — так ли уж картав
Тот гул ночной, та тьма, тот отсвет с нею,
Где катер наш, утенком по Диснею, —
Всю злую пищу носом расклевав,
Толпится в одиночестве, коснея,
Где зренье вжав в пространство потеснее,
Что стынет в отсветах пустых морских застав,
Земную жизнь почти что скоротав,
Все думать вслух — успею ли, успею? —
Курсорить по дежурному дисплею.

А там шумит, шумит оно без прав,
Все волны хаотично растеряв.


*    *    *
С относительно теплой зимой
И зеленым вовсю попугаем
В нашей смерти, особо немой,
Вдруг опять этот мир проморгаем?

Не дознав до конца, кто же мы? —
Главным образом — с чем? И откуда?
С неподъемной котомкой зимы
Дефилировать в сторону чуда

Воскрешения, счастья, стыда. —
Вы — сюда? Я — туда. — Ну, так здравствуй!
Заимеем лишь грустное "да"
Отблажившим обидам препятствий

От особой нехватки сердец,
Съев познанье под лобные доли
И от грусти умрем, наконец,
И лишь для оправданья — от боли.



*    *    *
Шоссе затаптывал Кумран,
И густо плыл самообман
В предгорье ада или рая,
И я струился сквозь туман,
Небрежно кудри поправляя.

В проем бесхозных горных стен
Наглядно личное свистел
В глубокой впадине трагедий,
И мокрый ангел вниз летел
От горней станции Эйн-Геди.

Между сиденьем и рулем
Я содержал сознанья ком. —
По ком Истории страданье,
Где мчат машины босиком
Вдоль по шоссе у мирозданья?

Над Мертвым морем мгла жила,
А тучи, прыснув от стекла,
С шоссе несли в ущелья отзвон,
В сторонку сплюнувши орла, —
Так что — и он самоосознан?

И длилось действо тишины,
Где все решений лишены
Но так участвуют в дремоте,
Что вскользь просматривают сны
Всей изворотливостью плоти.

И эти спящие сыны,
Своих наличных дум полны,
Едва подвержены заботе,
Чтоб зеленеть среди весны
И руль держать на повороте.


*    *    *
Когда-нибудь, сызмальства стойкий,
Еще не додумав печаль,
Поставлю копыта у койки,
Уйду в заоконную даль.

Покину означенный стапель
И выпорхну роем из сот,
И ангел старательный скальпель
Над кожей моей занесет.

Я буду в нечетком отгуле
Расплывчатый мять бюллетень.
Не я потревожил тот улей
И выпустил общую тень.

И спец от японских старейсин,
Мулла, чьею дремой домрем,
И ребе с ужаленным пейсом,
И поп, что спешит с дымарем, —

Все те, кому тоже сокрыто,
О чем там кричат рупора,
Кто водит над книгою быта
Куриною лапой пера.

Кто цель заселяет в пространство,
Кормя развесною лапшой,
Кто с детской надеждой шаманства
Вчерне колготится с душой.

Кто пьян на нездешние деньги
И равен царю и хмырю, —
На вашем торжественном сленге
Заранее благодарю! —

Всех тех, припасенных для басен,
Кто рой отгоняет от лиц,
Кто грустно стоит на атасе
Над пасекой наших границ.*


*    *    *
Это море тяжелое говорит, что оно тут мед,
Поднимая тот мед до дрожащего рта звезды. —
Это кто же язык волны переведет, поймет,
Темнотой за собой смывая навек следы?

Ну и что, что не будет слышно тебя — и что?
Это как же оставишь привкус во рту — и с кем?
Это — словно в метро улетает твое пальто?
Или это звезда зазывает тебя рискнуть?

Только в силу каких-то непререкаемых схем
Создается барашковый ритм, раздражая мрак.
Или голос планеты приближен прямо к виску,
И вдыхаешь объем вселенной размером в шаг.

Или это сквозняк, что уксус, входит в твое нутро.
Или это звезда осыпает щебет, который знак.
Или это пальто догоняет тебя в метро.
Или это вблизи виска прополз фонаря слизняк.

Так ведь привкус от уксуса загодя был в меду
Там, где куцая даль утопила локти в воде,
И заранее выдох нашарил во рту: "Дойду!",
Ибо мы родились априори навек везде.

ЗИМНИЕ СОНЕТЫ
4

Рычит вулкан — и он, конечно, зверь.
Что до тетерь — все города на выброс,
И абрис гор — годится лишь в экслибрис
Для книги исторических потерь.

Входящий в храм кричит во тьму: "Заверь
Меня, Нотариус! Беда моя на вырост!
Шуршит война! Бытует в клетках вирус!" —
По Сеньке шапку ловкую примерь!

К стране идет соседняя страна. —
"А кто ты есть?" — "А я твоя примерка!
Нельзя нам тут никак без фейерверка!"

Материя условно создана,
И в небе высь — как сорванная дверка, —
И глупая присутствий тишина.


5

И в небе высь — отложенный побег.
Висит на ветке глупая пичуга.
Ну да, для существующих упруго
Есть поводы почувствовать свой век.

Тоскует банк, выписывая чек,
Прет самолет — он дело знает туго,
И с нами путешествует подруга —
Имеет явно шансы на ночлег.

Ты — девушкин, ты — дедушкин, ты — женин.
Одетая в халат вооружений,
Идет страна другую в гости звать.

И мы, приметив издали кровать
Иль смерть свою в пылу телодвижений,
Успеем ими поколядовать.


6

И мы умеем тут колядовать,
Заверенные в перечне лишений,
Салютовать им воинством мишеней
И коллективной сладости урвать. —

Довольно подозрительная рать.
Прикормлена гордынею прошений.
Особая система орошений -
От жажды над ручьями глотки драть.

Когда кому тщеславие приспичит,
Он в том и обналичит личный вычет —
Патриотизмом собственных запруд.

Прет самолет — так и его припрут,
Обычай лишь вослед глаза набычит,
А фейерверк за нами подотрут.


7

И это море как-то подотрут,
И город наш, и нас, конечно, лично.
Все существует не гигиенично —
И скучный банк, и даже Гистатрут, —

И траты, что восприняты за труд,
И беды те, что мыкаются зычно. —
Вот ябеды как раз-то и занычь нам,
Бо фрейдовчане как-нибудь допрут.

Салют им всем, окалинам страстей,
Окраинам особых плоскостей,
Где голод наш особо губы чалит,

Где тигры спят с бенгальскими очами
В условном месте страшных новостей,
Какие мы едва еще почали.


8

С нас ожидают крупных новостей.
Авансом там сознанье жажды чалит.
Да, початы известные печали. —
Над морем одиноким костеней.

На высшее собрание костей —
Родительское? — чтоб не подкачали! —
И ты идешь — туда, где был вначале.
Над морем стоя, так же запустей!

Поштучное нам выдано бесплатно:
Зарплата, жизнь, объем, облом, туман,
Обиды стран, диван для нужных дам.

Живи как можно более приватно
В природе, существующей халатно,
Где нечто попустительствует нам.




Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты