Иеуда Амихай

СОНЕТЫ

Перевод с иврита Якова Лаха

Иерусалимский журнал



ИЗ ЦИКЛА "МЫ ЗДЕСЬ ЛЮБИЛИ" ("СЕЙЧАС И В ИНЫЕ ДНИ", 1955)

6

Наш дом - он замурован до утра,
подобно пирамиде. Над гробницей
гора безмолвий, горние ветра,
у входа - поколенья вереницей.

Когда же тело непробудно спит,
на стенах путь указан чётко,
который нашим душам предстоит.
Ты видишь? Проплывает лодка

и двое в ней стоят, а прочие гребут.
И звёзды вышние, неведомые тут,
уносит Нил времён, храня секрет.

Любовь нас держит, крепко оплетя.
И входит, вечность целую спустя,
весёлым археологом рассвет.


7

Высокие ветра текут над нами
и даже не касаются листвы.
Вот разве только облака быстры
и рябь струится нашими тенями.

Растрачивают брызгалки смеясь
наследственное достоянье - воду
в угоду травам, птицам, небосводу
и нам с тобой чуть-чуть. Не торопясь,

с далёких гор спускается туман,
ползёт во прахе, неуклюж, не зван,
угрюмо думу думая одну.

И морю близкому, укрывшись за курган,
вовек выкатывать нутро своё по дну
на берег, что и так настроен на волну.


14

Удары колокола нас пересчитали,
давно надежды обратились в прах.
Как не своё мы это оставляли,
как номер покидают впопыхах.

И будто из очей явился ветер.
Ушною раковиной выгнулся пейзаж -
подслушать среди всех шумов на свете
двоих, и позабыть про шёпот наш.

Уже деревья двинулись навстречу
безлюдною аллеей. Где же все?
Один, а остальные - на шоссе.

И ты уже одна, как банк под вечер,
внутри он золото хранит. И ты.
И забытьё ползёт из темноты.


20

Мы любили тут. Действительность была уловкой.
Как раненая, пресса издавала вой.
За буквами газетных заголовков
мы прятались вдвоём с тобой.

Из новостей передавали что-то
и будто в воду канули слова.
Рычавшие подались на охоту,
рыдавшие - на поиски родства.

Лихим достались лучшие места,
влюблённым оставалась их мечта,
в стаканы чайных дам закапала тоска.

Застыли в ожидании войска,
навек они захвачены войной
и не вернутся никогда домой.



23

Стена внушений трещину дала
и зажурчала лепета струя.
В любви все правы, девочка моя,
и дорог этот миг и снова жизнь мила.

Машины влюблены и замедляют ход,
дороги гладя, ласково шурша,
достаточно и сени шалаша
и им, и нам на весь медовый год.

Мужчины носят первую любовь,
а не медаль за пролитую кровь,
весь мир открыт, надежда без помех

границы переходит, как дитя,
что, пальчиком по карте проводя,
касается весёлых пятен всех.


ИЗ КНИГИ "НА РАССТОЯНИИ ДВУХ НАДЕЖД", 1958

НЕ ЖДАЛИ МЫ

Не ждали мы, пока уймутся воды
потопа, что всю землю затопил,
но дым, валивший из трубы завода,
конечно, знал, что мир обманут был.

Его переломило налетевшим ветром,
в тревоге поглотила высота,
и знали мы уже, что в мире этом
свободны меч и голод, и мечта.

Ночная жуть уже недалека,
и месяц, как на картах, ворожит,
осенние раскинув облака.

Лишь воздух, что пропеллерами бит,
смешался тихо с теми, кто не спит -
любил и он, и мучила тоска.


ЮНЫЙ ДАВИД

Когда победный первый гул затих,
Давид вернулся в общество ребят,
они в кольчугах новеньких своих
по-взрослому держались все подряд.

Охриплый смех и по плечу шлепок.
Кто сплёвывал, а кто - бранился на чем свет.
Давид же, позабыт и одинок,
впервые понял, что других Давидов нет.

И Голиафову башку куда девать?
О ней он будто начал забывать,
хотя ещё за волосы держал.

Тяжёлый и ненужный матерьял.
И птицы вдаль кровавые плывут,
не слыша, как и он, вопящий люд.


ГОРА СИОН

В смятении всё на дыбы взвилось
внезапно перед каменной стеной -
псалмы, ступени, проволоки ость,
могильники и кипарисов строй,

что знали всё, но замерли, когда
стреляли из молитвенных рядов
очередями плача. И без дальних слов
шофары не оставили следа

от бывшей тишины. Лишь высилась стена,
монашеское доносилось пенье,
и минарет за церковью Успенья

уже не целил ввысь - макушка снесена.
Но выстлали они ковровый разноцвет
Давиду своему, которого там нет.


ТОГДА ЕЩЁ ОН ПИСАЛ СОНЕТЫ...

Заметки переводчика

В стихах "новых" израильских поэтов, написанных полвека назад, неожиданна плавность производимых ими разрушений классической поэтики - это не камни, разбрасываемые оттого, что время пришло, а будто портик с частью колоннады рифм и размеров отделился от здания и повис в стороне, как отвязанный воздушный шар.

Вот строки первого (по времени) из этой плеяды - Давида Авидана:
Кто-то пытался стереть пятно со стены.
Но слишком тёмным было оно...
Такилиначе - осталось пятно на стене.

... стал я кухонным ножом соскребать пятно со стены.
А нож был до боли остр.
Его наточили вчера.
Итемнеменее. *

(Из книги "Краны с оторванными губами", 1954)
Кажется, что рифмы у поверхности, затянуты тонкой плёнкой, стоит лишь поскрести ногтем...
И то же у Натана Заха:
Дай мне то, что у дерева есть, чего ему не потерять,
и дай мне свойство утрачивать то, что у дерева есть.
Тонкий эскиз, прочерченный ветром во мраке июньской ночи,
и темень, в которой ни образа, ни чертежа.

(Из книги "Иные стихи", 1960)
Может быть самое "нездешнее" писал тогда Исраэль Пинкас, но и у него прощупывается пульс - не размера, но сложного ритма, а слова узнают друг дружку по созвучию:
И вдруг опечалился я
по ослабшим, и плачется горько по братьям
по старшим: Шимoн, Реувэн
и Левu, они в рыхлую землю ушли,
во мрак подземного дома,
где волосы их продолжают безумно
расти, а также - настырные ногти
с целью, неведомой мне.

(Из книги "Ужин в Ферраре", 1961)
На молодых поэтов 50-х годов, несомненно, влияла поэзия западноевропейского авангарда, но жили они в иврите, вырастали из израильской поэзии, и выходили у них строки, по форме напоминавшие и библейские тексты, и традиционные стихи. Это лучше всего, пожалуй, видно в первых двух сборниках Еуды Амихая:
Бог жалеет детей в саду,
школьников - чуть поменьше,
а больших уже не щадит,
оставляя одних,
а когда-нибудь им придётся ползком
по горячим пескам
добираться до сборного пункта...

(Из книги "Сейчас и в иные дни", 1955)

Молчанье моё большое и малый крик - будто в упряжке осёл
и бык. Я воду прошёл и огонь прошёл.
Был и в Риме, и в Ерусалиме. Может, поеду в Мекку.
Но сегодня прячется Бог, и "Где ты?" - взывать человеку.
Вот она - слава твоя.

(Из книги "На расстояньи двух надежд", 1958)
"Новые" стихи у Амихая вполне уживаются на одной странице с классическими размерами и регулярными рифмами (я написал было "мирно уживаются", но амихаевские метафоры мирными не назовёшь). Тогда он ещё писал сонеты и рубайи, и циклом из двадцати трёх сонетов "Мы здесь любили" завершается его первая книга. А вторая - открывается сонетом "Не ждали мы".




Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты