Иерусалимский журнал, №13, 2002

Ури Цви Гринберг

ВСЕМ, КТО СЛЫШИТ

Стихи разных лет

Иерусалимский журнал

УДЕЛ ПОЭТА

Родник не перестанет течь, пока Создавший его
Не обрушит на него гору или не иссушит до дна.
Так и поэту Творцом предначертан удел: творить,
Пока его душа из мира живых не истреблена.

Он - пророк, несущий слово Бога с Синая, он Божий огонь!
В нем дымящийся фимиам и неопалимая купина;
Многие воды его не зальют , ибо в нем сила гнева любви;
Лишь Бог, погасивший светильник Храма, может засыпать землей
Этот пылающий факел - ибо Ему покорны все пламена.

Лишь перед волей Творца смирится смертный творец:
Силу может отнять лишь Тот, кем она дана.
Словно ангел времен пробуждается, гневный, от древнего сна -
И человек, вдохновенный, встает, и один Господь ему Бог,
Натянувший незримый повод и напрягший - в путь! - стремена...


ПРОСТОЙ ВЫВОД

Апрель 1948 года

На милосердие мы уповали две тысячи лет,
Пытались быть Богу кротким сыном - "Да будет так!" -
Хоронить убитых, рыдать над ними и ждать,
Когда же взглянет Господь на уцелевшую горсть
И явит чудо: барана, запутавшегося в кустах .

Мы верили в милость народов... В любом листке
Мы находили несколько кружащих голову слов,
На Западе и на Востоке мы были смазкой всех колес,
На все чужие свадьбы мы слали своих плясунов.
И всякий раз лилась наша кровь... А на нашем веку
Случилось такое, что страшно в своей простоте.
Мы смыслим в жизни не больше, чем тот несчастный баран!
Но бараны едят траву, а не судят о красоте...

Когда народ живет между путаницей и резней,
Цена его сладким мечтам и надеждам - грош,
И все пророки его подобны груде песка,
И все идеалы его лучезарные - ложь.

Нравственность не растет из сора покорных рабов,
Тем более из корыта с пойлом в загоне скота.
Она - и глава и венец, но лишь там, где ты властелин!
Там, где есть власть, и защита, и высота -
Там человека мерят мерой великих дел,
А не портновской меркой и не аршином гробовщика.

Перевела с иврита Рахель Торпусман





МАМА И РУЧЕЙ

Может статься, к ручью моему, что запомнил меня малышом,
где у берега плещется пень нагишом,
где зеленый плетень окружает сады,
вечно влажен, обрызган водой ключевой, -
приближается девушка, к кромке воды.
Эта рыжая девушка - мама моя.
Сбросит платье она в темноте у ручья
и в одной лишь рубашке из шелка войдет
в ледяные объятья струящихся вод.
Ароматы садов и безмолвье полей...
И отец мой пока что не встретился ей.

Я смотрю, как, прекрасна в своей чистоте,
моя мама выходит на берег, стройна,
как по шелку течет золотая коса...
Только взрослого сына не видит она.
Над ее головою во тьме - ореол.
Непорочна ее молодая краса.
Овевают ее ароматы садов.
Ночь сладчайшею негой полна,
созреваньем плодов,
а вокруг - тишина, тишина...

...Эту голову снег обметал серебром,
но немецкий палач ее кровью залил.
Сын за это преступникам не отомстил,
и не он тело матери в землю зарыл.



ВЕЛИКИЙ ПЕЧАЛЬНИК

Всесильный, в которого я не верил, покуда не был наказан,
горькую дал мне судьбу -
и сам разразился моим же плачем, исстрадавшись от моих ран.
Но и Он ведь страшно одинок,
и Ему не хватает кого-то, в чьих объятьях
Он бы душу Свою раскрыл,
кому поведал бы Свою великую муку.

Ведь Творец - не существо из плоти и крови, не человек,
и несоизмерима с нашей Его печаль.
Человек может согреться теплом других,
может сесть и выкурить сигарету,
выпить кофе или вина,
а потом уснуть и видеть сны до рассвета...

Все это Творцу недоступно, ибо Он - Бог.

Перевел с иврита Борис Камянов





ЗАВЕРШЕНИЕ

Я здесь последний, что исполнен гнева,
И гнев и ярость отливаю в слово
И из колодца, где еще вчера
Испил я чашу скорби и печали,
Напьется тот, что вслед идет за мной,
И боль его пронзит холодным жалом стали
И разомкнет уста...
Пусть будет путь благословен и светел
Его - идущего за мной.

Перевели с иврита Евгений и Рая Клоцвог





МОСТЫ

Все сущее в нас - мосты, слова и дела мосты.
Глубокая связь - мосты. Так связаны я и Ты.
И есть окошко - взглянуть, и есть ворота - войти.
И наши тела - мосты: мостятся в тепле тесноты.
И капельки слез твоих в цепочке, одна меж других.
От равнины к реке и к горам от теснин,
Как заговор меж камней: цепь сомкнутых глав и спин.
Лучи, и слова из уст... магнитная сила струн:
Покой у источника вод... полночных валов раскат.
И водная бездна - под, и вечные птицы - над.

Перевел с иврита Юрий Леви Красный





ОН БЫЛ СУМАСБРОД

Да, он был сумасброд. Потому что монеты - ему их бросали,
он - не подбирал,
удивляя народ.
Он лишь пел перед лицами окон и брёл
по дворам.

"Выбирайтесь из платьев, нагие!
На глянцевых мускулах тел пусть мелькает дорога! -
так он пел, - дайте руки друг другу - в биении пульсов - в
едином порыве - не дрогнув -
раскопайте хранилища кладбищ,
в ладонях согрев черепа мертвецов, - пусть их много! -
дайте каждому черепу - по человеку! -
авой мне и ой - их глазницам - по веку!,
наполняя пустоты душой...

Люди-пленники каменных джунглей, во имя грядущих -
впишите в бегущую кровь
все начала событий, стенной штукатуркой хранимые, всё -
вплоть до губ чердаков, -
происшедшее в тысячелетии нашем шестом -
аллай, ой - горе мне! - чтоб рыдать... обо всём...

Днём, лунатики, выйдите в мир, как ночами во сне,
набредите на главную трассу,
запряжённых коней потащите сквозь гущи базаров
с набитыми кормом мешками!
Следом - женщины, ярко нагие,
со скрипками громкими в длинных руках, с фонарями,
словно с молниями, с барабанами, будто с громами!.. В путь! -
тысячи ваших вагонов
на решающем из перегонов
сдвинув разом, -
вперёд, поезда!
Аллай, ой мне, беда...

Я сзываю в далёкую дивную область: львов, тигров,
наследников царских, царей.
И придут, и сыграют там пьесу, которая жизни живей,
ибо юноши - те, что под спудом Вогез и Карпат, -
стали мертвых мертвей...
Не до девушек им после стольких смертей,
пропадает нутро у них - не до еды,
вот уж нет у них уст -
не попросят воды...
Аллай-ойя, о грусть..." -
так он пел. Приоткрывшие окна мужчины кричали певцу:
"Тише, псих!"
Да и женщины - если и склонялись на песни
из распахнутых окон, обнять порываясь его, -
всё ж, захлопывали створки встык,
не зазвав его в дом ни на миг...

Перевела с иврита Вера Горт





ЭПИЛОГ: ТАЙНА ДВУХ СЛОВ

Лицо его - как лик детей из тех времен, когда в Иерусалиме,
багровом к вечеру, был Храм.
Он подошел к окну автомашины и сказал: Не уезжай!
Два слова... И в глаза ударил жар, все тело содрогнулось,
меч коснулся сердца.
И я ответил: Я не уезжаю... Но не сказал шоферу: Поверни!
И я уехал - вниз, все дальше вниз...
и предок мой пришел далекий,
И бархатной кипой из детства покрыл мне голову... Не уезжай!
Не покидают город-мать в осаде,
где Стена у подножья Святая святых.

Сгустились сумерки, кровь затемнела во мне,
и душе стало тесно.
- Я не уезжаю отсюда, никогда не уеду я больше...

Вот выжженные горные хребты,
укрытые ковром сухих колючек...
Жар слез моих и арфа вавилонских рек: вот эхо вечности.
Эти края, святые в трауре и в горечи сиротства, - мои,
И в конце лета пыль на винограднике ничейном -
собран виноград...
Эти края не описать словами, ибо они - сам образ,
Который надо видеть, пить, уйти в него,
Как те, что падали на меч свой испокон веков.

Я еду, еду... Но не уезжаю никуда
Из этих гор, где начиналось детство...

Вот синеет, мерцая, морской горизонт Иудеи...
Я и есть тот ребенок, что стоит у машины на горной дороге,
На том сторожевом посту, в Иерусалиме, исходящем кровью,
И говорит: Не уезжай! - всем, кто едет
К морским берегам...
Эти два слова - приказ и судьба всем, кто слышит.
Счастлив скиталец, который на зов их вернется.

Перевел с иврита Пинхас Гиль




* Подборка составлена по итогам конкурса на лучшие переводы стихов поэта, проводившегося в 2002 году иерусалимским Домом наследия У. Ц. Гринберга и Институтом еврейской культуры (Махон Меир).

"Многие воды не погасят любви" - Песнь песней. 8:7.

Когда Авраам занес нож на своего сына и ангел остановил его, Авраам внезапно увидел барана, запутавшегося в кустах, и принес его в жертву вместо спасенного Ицхака (Берешит, гл. 22).



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты