Иерусалимский журнал, № 4, 2000

Михаил Зив

ПОСЕЛЕНИЯ

Иерусалимский журнал

*    *    *

Эта тьма - в золоченых серьгах:
В полумесяцах, звездах, крестах,
На скрипучих сосновых стеньгах
Отправляется в ночь, раз так. -

По холмам, по гробниц грибницам
В закадычную тьму-теплынь,
Чтоб ревнивцам с холма позиций
Было зорче учить рабынь

Ставить свечи, детишек растить
И облизывать сласть молитв,
Чтобы в звездном ночном холокосте
Убедить гееном олив,

Где повыше - при абажуре
В ветках путаного фонаря
Гефсиманская стынь дежурит,
Ожидая с зарей царя.

Нам еще не пора родиться,
Где слезится от черных маслин
Дорогая моя Столица,
Золотеющий Иерусалим.


НОЧЬЮ В ИЕРУСАЛИМЕ

Город спит на цирлах общих,
На скрипучих пятках тьмы,
Где сопением усопших
Услаждаются холмы.

Мчит автобус, вдетый в линзу,
Освещенную от пуль,
Световою фанзой извне
Видит в чайном сне патруль.

Но, и сам крылом касаем,
Ходит крадучись песок.
То, что сбудется, мы знаем.
Веселы на волосок.

Мышцы камнем пропитали,
Терли тени вдоль стены.
То, что смерть немного краля,
Мы-то знаем, - и хоть хны.

И фонарь, как дятел, петел, -
Долбит камень, цедит срок.
Растопыривая ветер,
Век нас выиграть обрек.

Это на кон горы скоком
Спят под током - и хоть хны.
Ходит смерть под боком боком, -
Так ведь с каждой стороны.


ТЕРРИТОРИИ

В лощину напущен коричневый морфий,
И в торфе небес поросится луна.
Готов ли наш дом из обросших холмов ли
Живой темноты, где стена не видна?
За камнем араб сухощавой ладошкой
В дегтярной обиде винтовку ведет.
Не вечность тут корчится самокормежкой,
А данность, ища непрорезанный рот.
И мы не узнаем, как сложится время,
Как скажется правда, как выглядит суд,
И множеством ртов составляется темень
И ищет уюта, где нас не спасут.


*    *    *

Словно хочется выкрикнуть: "Перегрузи
Этот сон зависания боком в программу!".
На сухую застежку с отщелком "узи"
Застегнули шершавую гор панораму.
Где засижены склоны селеньями дат. -
Эти числа и сны переклички в отключке,
Где холмы растопорщили свой циферблат
И железную ткут неверблюжью колючку.

То ли иней шершав, то ли громок песок,
Только в горле от пения гор непролазно,
И тяжелой, набрякшей повязкой Восток
Натирает глаза до сукровицы с язвой.

И болит нестерпимо блескучий экран. -
Отключите нам свет, что ущельями скрючен
По гремучим горам, где Тора и Коран
Забегают в кустарник сражаться колючим.



ПСАГОТ

Утро медленно тянет пожитки
С горизонта, что в камне продрог,
И, наверно, не с первой попытки
Развязался дороги шнурок.

Словно путники - дни и недели,
Подобрев, подобрав от земли
Каменистые скаты и щели, -
Пили-ели - и в гору пошли.

Словно солнце, глядя через щелку,
Через челку откинутых гор,
Недостроенный абрис поселка
Рассмотреть попыталось в упор.

Так достраивай стены и кровли
В этой ловле, где часа леса
Водит войны по нежной жаровне,
И сыреют в садах голоса.

И скучает солдат виновато
Бородатою свежестью цел,
И пестрявая даль воровата
На винтовочный черствый прицел.



*    *    *

Мы не спорили - наше? не наше ль?
Это умершим родины жаль,
Где черствеет винтовочный кашель,
Вопрошая пестрявую даль.

Этот спор, где не имут ответа,
Словно срама, ловя на лету
Даль тугую сквозь губы продетой,
В кулаки прихватив пустоту.

И, не ладаном солнца намазан,
Сиплый камень настойчиво злой, -
Отвернувшимся гордым намазом
И невлюбчивой грозной тфилой.


РАКУРС

Нагретая от камня тишина,
Сухой, установившийся в ней климат.
Восходит красноватая луна,
И над горой ее немного клинит.

Краснеют камни. В хаосе меж них -
Фрагменты стен и, в дар аборигенам, -
Мельканье троп в завалах шерстяных,
Просвеченных случившимся рентгеном.

Чей слон задрых? Чей хобот не трубит
Над жесткою доской архистратега,
Где не окончен каменный гамбит,
И горный выводок не кличут: Тега, тега?

Где узловаты вывихи олив,
Ползущих под шумок по склонам нагло,
Бесчисленные тени вниз пролив,
Скрипучее осваивая тягло.

Заслюненный холодный блеск стекла
Ближайшего ночного поселенья.
Чья шахматная битва замерла?
Так чья? - людская? Божья ли? Селенья?

Нам тоже это тягло довелось -
Пить купорос из роз анабиоза
И на авось крутить земную ось
Страдающего остеохондроза.

Ходить, шурша по клетчатой доске ,
Носить в дворах обиду позвоночью,
Сквозить в листве и мерзнуть налегке
Всеобщею рентгеновскою ночью.


НОЧНОЙ ПСАГОТ

Тихонечко, как я не знаю что,
Тропа с горы спускается сторожко,
Цепляя куст, где пыльно пролито
Окна пятно, - специально не прольешь так.

Ночные горы сыплют тихий вздор -
Их больше всех на солнце днем нагрели -
И тыкаются к небу в коридор -
Попить пространств от каменной мигрени.

Ни ветерка. Военный пост. Фонарь
Слезится, словно цитруса кожурка.
Ни ветерка, а дышит снизу гарь.
Солдат сидит над книгою в дежурке.

Бормочет телевизор из кустов.
Тропа опять спускается куда-то.
А кто, скажите, к вечности готов,
Летящей за спиною у солдата?

Или хотя бы - к тьме при фонаре,
К пустым задворкам, спящей детворе,
Или к ночной горе шероховатой?

С солдатской тенью в этом ноябре.

2000 г.


СЛУЧАЙНАЯ ВЕЧНОСТЬ

                                                 С. О.

1

Этот кашель пустыни трактуется так:
Человечьей бы речью ущелья озвучить.
На больших четвереньках спускается мрак
По соседнему склону с отцепленной тучи.

И щебечущий щебень впотьмах верещит,
И встает по ущельям условная дымка,
И небрежных небес приколоченный щит
Вновь напомнит - и здесь нашей жизни заимка.

А что варят в ущельях - то нам это впрок,
И расхлебывать нам эту кашу каменью
Во вселенной, что пущена на самотек
Дополнительным днем к шестидневке творенья.

И без нас не свершат обязательный круг
Те миры, где и сгинуть - лишь больно, не трудно. -
В мокрощекую мглу залетающий звук,
Где случайная вечность творится прилюдно.

2

Родились не случайно и сгинем не вдруг, -
И я тут не о воинской долбаной чести,
Мокрощекою мглой залетающий звук -
О гражданской страде в предназначенном месте.

Где без нас не свершат заведенный маршрут
Небеса, где и сгинуть - почти что безлюдно,
Где винтовочным выстрелом горы дерут,
А попутная вечность - и мертвым подсудна.

3

Ничего не свершится на свете без нас -
Ни победы царя, ни пучка электрона,
Ни разгневанных каменных Божьих гримас
Из надвинутой тучи с соседнего склона.

А в ущелье обиженно кашляет танк,
И огульно живешь, словно жив произвольно,
Словно горная темень трактуется так -
Что не страшно совсем, только чуточку больно.

И творится вселенной походный расклад -
Круговой и приватной твоей обороны,
Словно жить - это плыть навсегда наугад
За щебечущий щебень, что в темень обронен.



*    *    *

За крупной луной приударь
Асфальтом, щебечущим сухо.
Завистливо виснет фонарь
С горы, что живет вислоухо

Бурьянами лавров и роз,
Во тьме оттоптавших дорогу,
Оврагом сопящую в нос,
С горою на босую ногу.

Побросаны кто где и как,
Дома в этих складках и сносках,
Где скисший израильский флаг
Полоской окна ополоскан.

И местный прижмуренный клуб,
И шепотный гвалт синагоги
Привстали с разморенных клумб
Взмолиться о нас в эпилоге.

И будто листвой ходит дождь,
А вот же - усоп и контужен.
И в складчину, тих и всеобщ,
Страны государственный ужин.



*    *    *

Уже по склонам камни щерит,
Внезапно сбраживаясь, сумрак,
И темень лезет из ущелий,
Стекая пропастям в подсумок.

В душе декабристо и знобко,
Облыжно холодно и шатко.
Просвечивая через штопку,
Несет луна к поселку шапку.

И, будто в воздух натряся грязь,
Шершавым шепотом очерчен,
Горы соседствующий абрис
Встает из мглистой гуттаперчи.

А там, смиряя холод зверский,
Забыв про миф ударных добыч,
Старея в сказке пионерской
И нахлобучив гор всеобуч,

Во тьме Ган-Эдена для Дана, -
В рамалльской вотчине хотя б уж,
Начистил лампу Рамадана
На нас обиженный Хоттабыч.

Вот так арабская Валгалла
Врачует школьную ангину,
Под храп "Интернационала"

Бычки огней туша о глину.
И промолчим перед затяжкой
Той мглой, в которой будет клацать
Калашниковым одноклашкам
Дискант винтовки "М-16"

И сыпать пули-растеряшки,
Чьи решки резки, взблески вески,
Уткнутся в горы-замарашки
Всплакнуть в советской арабеске.


НА РАССВЕТЕ

1

Ибо в воздухе пахнет железом.
Ибо входит в купальни война.
Но и стыд правоте сотрапезен,
И виною страна голодна.

Ноздри внемлют, да время не видит,
И авгурам бы птиц потрошить,
Но нельзя в правоте и обиде
Долгосрочную правду решить.

Только вновь колдовать над железом.
Ибо нюхает воздух война,
И за пазуху каменно лезет
К оскорбленным пространствам страна.

2

В толчее вековой - нелюдимость
Под рукой не имеющим рта,
Подъяремная необходимость,
Ременная любви правота.

Повторяю же снова, что рта нет
У зажмуренно-ноющих мин.
Все равно никогда не настанет
Запоздалый судейский помин.

Все равно родовую обиду
Заедать шерстяным рукавом,
По Левантам, Чечням и Колхидам
Проревев сквозь подручный ревком,

Где генштабам по вспоротым птицам
И в густой человечьей шерсти
Амуницией грозных традиций
Над глазницами родин трясти.

3

Над границами родин-уродин,
Над ресницами родин-цариц -
Если только настанет Господень
Час для читки судейских страниц.

И смешно заповедное братство,
Ибо глины от плоти не сбыть,
И посредством лишь рукоприкладства
Можно правду земную лепить.

Мир же на слово нежное падок,
Но в пеленках родных матерщин
Составитель обещанных радуг -
Прожектер, - ибо небо трещит!

И пространство обиженно голо,
Ибо сушу купает война.
И вернется разведочный голубь,
Ибо трюмная пища темна.



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты